Александр Борисович Михайловский Юлия Викторовна Маркова 
Вторая Зимняя война

Врата войны (Михайловский) – 4

«Вторая зимняя война»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-147482-9
Аннотация

И в этой истории Соединенным Штатам также не удается избежать кровавой трагедии Перл-Харбора, но теперь в Вашингтоне всерьез задумались об изменении своей политики. Супруга американского президента совершает экскурсию в Россию будущего, где ее ждут шокирующие открытия. Руководство Германии получает своего «троянского коня», а Финляндию, поддержавшую фашизм, ожидает утрата независимости.

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Вторая Зимняя война

Вступление

К сцепленной дате 6 декабря 1941 – 7 августа 2018 года в связанных Вратами мирах сложилась следующая обстановка:
В 1941 году  фронт стабилизировался по линии Рига – Даугавпилс – Полоцк – Лепель – Борисов – Бобруйск – Речица, и далее по линии Днепра до самого устья, включая Киевский и Херсонский плацдармы на правом берегу реки. Помимо этого, остатки бывшей группы армий «Север» засели в котлах северо-восточнее Пскова и в окрестностях Пярну, куда отступила группировка, прежде осаждавшая Таллин. Операция по их ликвидации была еще впереди. Под Ленинградом и Мурманском линия фронта по-прежнему проходила там, где ее застало образование Портала. Финны, вернувшие себе потерянное в ходе зимней войны, сидели тихо, как мыши под веником, боясь привлечь к себе лишнее внимание, ибо Экспедиционный корпус был грозен. Зато германское командование, напротив, еще после Смоленского сражения отозвало из Финляндии все свои части. Но, несмотря на всю эту тишину, само существование независимой Финляндии, появившейся на свет только по причине благодушия и непредусмотрительности Ленина, являлось ужасным непорядком, который советское командование с помощью коллег из экспедиционных сил в ближайшее время собиралось исправить.
Помимо этого, тридцать (а по другим данным, и пятьдесят) тысяч немецких солдат из бывшего второго армейского корпуса, сдавшиеся под гарантии командующего российским экспедиционным корпусом генерала Матвеева, ожидали погрузки в эшелоны, которые доставят их к Порталу. А там уже все было готово к их переправке в 2018 год, а затем и в тамошнее ФРГ. Раненых российская военно-транспортная авиация начала вывозить еще вечером 5-го декабря, а вскоре должен был тронуться и основной бедлам на колесах. Им еще предстояло узнать, что хлеб побежденных бывает горше хлеба изгнанников, и столкнуться на улицах немецких городов с так называемыми беженцами, которые на самом деле хуже саранчи. И эту истину по-деревенски простым и наивным немцам Третьего Рейха еще предстояло осознать; а пока они предвкушали впереди молочные реки с кисельными берегами.
Но самые грозные и интересные события назревали на другом конце земного шара, в окрестностях Гавайских островов. До взлета с авианосцев первой волны японских ударных самолетов оставалось всего восемь часов. Потом последует один час сорок минут полета, в эфире прозвучит клич «Тора! Тора! Тора!» – и Тихоокеанский флот Соединенных штатов огребет большие неприятности. Но никто об этом не подозревает. Час назад прозвучала команда «отбой», – и не все, кто сегодня лег спать в своей постели, проснется завтра на этом свете. Спят матросы и офицеры Тихоокеанского флота, спят летчики самолетов, забазированных на гавайских аэродромах, спят зенитчики и солдаты множества вспомогательных служб; спят гражданские, которым завтра предстоит разделить общую судьбу. И, самое главное, сном праведника спит адмирал Киммель, отмахнувшийся от предупреждения Рузвельта: «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Одним словом, Аннушка уже пролила свое масло, и этого масла было больше чем достаточно, чтобы угробить десяток-другой Берлиозов…

В 2018 году  закончился мундиаль, и события дальше шли своим чередом:
13 августа Италия отказалась принимать судно Aquarius, которое спасло в водах Средиземного моря 141 мигранта из Африки.
14 августа Президент Турции объявил о запрете на ввоз электроники из США в ответ на повышение американских пошлин на сталь и алюминий. А также в Пенсильвании был опубликован доклад о сексуальном насилии над детьми со стороны местных священников, и в результате большая коллегия присяжных пришла к выводу, что насилие над детьми совершали более 300 священников.
15 августа Правительство Германии одобрило законопроект о признании третьего пола (Немецким солдатам, репатриированным из 1941 года, эта новость будет особенно интересна).
Помимо этого, в Штатах продолжается вялая (из-за отсутствия фактов) движуха на тему вмешательства России в американские выборы. В Британии пресса гундит на тему отравленных Скрипалей. В Голландии изо всех сил, натягивая сову на пень, муссируют тему сбитого над Донбассом Боинга. В Германии страдают о российском Крыме, непокорном Донбассе, транзите газа через Украину, и вообще о молодой и беспутной незалежной «демократии» с нацистским душком. И все это – на фоне брезжащего уже на горизонте Брекзита, засилья афро-арабских «беженцев», налетевших на Европу как мухи на варенье, всеобщей толерантности, борьбы за права самых разнообразных меньшинств, а также падения популярности основных политических партий, деливших между собой власть последние лет семьдесят.
Система, установившаяся с момента, когда после завершившейся Второй Мировой войны американцы навели в Западной Европе свой «новый порядок», начала трещать по швам. На фоне банкротства прежних элит на поверхность стали всплывать такие политики, которым прежде и руку подать было зазорно. В европейском воздухе, пока еще отдаленно, запахло тридцать третьим годом, факельными маршами и лозунгами вроде «Германия для немцев». А как иначе, если европейский политический маятник, проскакивая нейтральное положение, обычно колеблется между оголтелым либерализмом и столь же оголтелым фашизмом. Ведь и тогда, в начале тридцатых годов двадцатого века, Гитлер и присные пришли к власти вполне демократическим путем, на фоне полного банкротства предшествующих им германских элит.
Но в общих чертах сам факт запортальной войны Советского Союза с гитлеровским фашизмом пока еще мало влияет на жизнь людей по всему миру, и они попросту не обращают на нее внимания, занятые повседневной суетой. Ну разве что Россия и ее граждане всерьез следят за происходящим на той стороне портала, где, помимо дедов-прадедов, с коричневой чумой бьются их отцы-братья-мужья – кто в составе Экспедиционного корпуса, а кто и добровольцем в рядах Красной Армии. Кроме русских, с тем же интересом к запортальным событиям относятся в том самом государстве, которое его вождями было официально объявлено «Нероссией». Населяющие эту затерянную на географических картах страну небратья следят за событиями в 1941 году с тем же интересом, что и россияне, но с прямо противоположным вектором. Многие из них вместо АТО с удовольствием рванули бы «на ту сторону» – чтобы полицайствовать, служить в карательных батальонах и охране концлагерей, но, к их несчастью, это оказалось невозможно, и теперь им только остается вступать с «москалями» в интернет-баталии, ругая Сталина и «совков» и превознося своих «хероев»: Бандеру, ОУН-УПА и солдат дивизии СС «Галичина»…
Иногда случаются коллизии, когда бойцы и командиры Красной Армии, попавшие в двадцать первый век (например, для излечения после тяжелого ранения) вдруг находят своих внуков-правнуков. А может, даже не своих, а двоюродных-троюродных, потому что сами они в нашей истории сгинули в многочисленных котлах лета сорок первого года и немецких концлагерях, не оставив после себя не то что потомства, но даже никакой информации в архивах. «Призван н-ским военкоматом по мобилизации» – и все. А от тех, что были призваны «на сборы» в канун войны, не осталось и этого. Будто этих людей никогда и не существовало.
Такие встречи предков и потомков происходили когда счастливо, а когда и не очень. Иногда молодой дед, фигурально говоря, плевал в лицо опозорившим его внукам-правнукам, после чего, круто развернувшись, уходил прочь. Тяжелее всего приходилось уроженцам Украины, которые уж точно с полным правом могли спросить: неужели они проливали кровь за то, что у них выросли такие потомки – одновременно трусливые, наглые и жадные? И ведь не приедешь к ним, даже для того чтобы плюнуть в морду. Ведь там, между Россией и Украиной, где прежде была всего лишь линия на карте, теперь появилась граница со всеми ее атрибутами и злыми украинскими пограничниками, которым пускать к себе «совков» совсем уже не с руки, будь они по национальности хоть трижды украинцами.
Отдельно надо рассказать историю Аркадия Гайдара, который всерьез порывался бросить все, поехать в Москву и пристрелить из именного нагана свою «бывшую» – Рахиль Соломянскую, вместе с ее отпрыском-недорослем, потому что стрелять Машу Гайдар в 2018 году было уже поздно. Такой, понимаешь, неуравновешенный человек: чуть что – и стрелять. Наган у Аркадия Петровича отобрали, налили спирта и объяснили, что не стоит все это таких беспокойств… В результате тот написал в соответствующие инстанции заявление – и Тимур Аркадьевич Гайдар, русский и сын знаменитого писателя, прекратил свое существование естественным путем, превратившись в Тимура Израилевича Соломянского, еврея и члена семьи изменника Родины. С такой анкетой не бывать ему теперь бумажным адмиралом, поучающим юношество, как жить и во что верить. Вот и все об этом человеке, как сказала бы в свое время Шахерезада…
Впрочем, история Аркадия Гайдара не была единичной (просто самый яркий пример), и относится скорее к 1941 году, потому что в начале двадцать первого века она была уже не в силах что-то отменить или изменить. А вот «там», в прошлом, люди, находящиеся на самых разнообразных «теплых местах», чьи дети и внуки выросли знатными диссидентами, постсоветскими перерожденцами (как тот же Егор Гайдар), да и просто олигархами, вдруг почуяли вокруг себя неприятное внимание и испуганно притихли. Еще в середине сентября, когда стихло ожесточенное Смоленское сражение и советское руководство смогло перевести дух, военные вопросы отошли на второй план. Тогда же вперед выступил вопрос – как так вообще могло получиться, что, несмотря на победу в тяжелейшей войне и невиданные успехи в деле построения социализма, на семьдесят четвертом году существования советская власть вдруг рухнула окончательно и безвозвратно, а единая прежде страна рассыпалась на множество кусков, скатившихся в самый дикий капитализм.
Несмотря на то, что большинство причастных к этой истории лиц еще ходили пешком под стол или вообще не родились, их родители, дедушки-бабушки (вроде той же Рахили Соломянской) могли и не пережить того факта, что они вырастили-воспитали людей, так или иначе причастных к величайшей геополитической катастрофе двадцатого века… Гм, надо признать, что семнадцатый и последующие за ним года того же века тоже были далеко не увеселительным карнавалом. Но большевикам, как и иным людям, всегда кажется, что когда они берут у других силой власть (корову, лошадь, дом, женщину и т. д.) – это всегда хорошо и правильно, а вот когда это самое, взятое с боя, отбирают уже у них, то это так плохо, что хуже некуда. А Лаврентий Павлович с Иосифом Виссарионовичем – люди серьезные, способные строго спросить за недостатки в воспитании подрастающего поколения. Хотя какие уж тут недостатки. Кто во что верит, тот тому своих детишек и внучков и учит. Впрочем, репрессии если и будут, то случатся они далеко не сразу. Сейчас, пока идет война, для них еще не время, и тем более никто не будет устраивать из этого кампанию, хотя карьеры людей, попавших в связи с этим под расследование, окажутся полностью замороженными.
Но сейчас основные события происходят даже не на советско-германской фронте, где готовится ликвидация окруженных группировок и идут бои местного значения. Главное должно случиться на другой стороне земного шара, где в тропический тихоокеанских водах точкой на бескрайних водных просторах притаился маленький Гавайский архипелаг.

Часть 13. Тора! Тора! Тора!

6 декабря 1941 года, 06:00. 275 морских миль (450 км.) к северу от острова Оаху. Авианосец «Акаги», флагман ударного авианосного соединения. 
Вице-адмирал Тюити Нагумо 
Ранее утро. Солнце только что оторвалось от горизонта и сразу скрылось в мощной кучевой облачности, почти непрерывно висящей в этом месте Тихого океана, где теплые экваториальные течения сталкиваются с холодными северными водами. Стоя на мостике флагманского авианосца, адмирал смотрел на суету, что творилась на палубе. Техники и вооруженцы мельтешили вокруг выстроенных рядами самолетов, снаряжали пулеметы патронными лентами, заливали в баки горючее, подвешивали под фюзеляжи бомбы и торпеды. Быстрее, быстрее, еще быстрее; торопливое время не ждет, и, чтобы успеть за ним, надо все делать так, как положено в японской армии и на флоте – то есть бегом.
Там, на Гавайях, еще ничего не знают, но час назад на кораблях соединения «Кидо Бутай» был зачитан приказ императора начать войну с длинноносыми западными варварами, выдвинувшими Империи Ямато совершенно неприличный ультиматум. Принять наглые требования длинноносых варваров и покорно склонить перед ними свою голову – это значит не только утратить все завоевания последних тридцати лет, но и потерять лицо, что невозможно для потомков богини Аматерасу. На Гавайях еще ни о чем не ведали, но японский флот уже находился в состоянии войны. Японские летчики, большинству из которых не исполнилось и двадцати лет, готовились заставить американцев смыть оскорбления кровью, а в случае необходимости отдать свои жизни за божественного Тэнно. Ведь смерть самурая легче перышка, а долг тяжелее горы.
В то же время адмирал помнил главное наставление своего командующего адмирала Ямамото, которое тот дал перед выступлением в боевой поход. Заключалось оно в следующем: если при первом налете удастся достичь эффекта внезапности, следует бить по Гавайям до полного исчерпания авиационного боезапаса. Второго шанса нанести противнику невосполнимый ущерб уже не будет. Потом на первый план выступит несоизмеримость весовых категорий противников. Япония в силу малочисленности своей армии даже при полном успехе не может и мечтать о том, чтобы оккупировать Соединенные Штаты, в то время как наглые янки, объявив мобилизацию, запросто могут создать армию, численность которой будет сопоставима со всем населением Японских островов. Флот – это единственное, чем воины страны Ямато могут нанести врагу тяжелые потери. Один точно нацеленный внезапный и сокрушительный удар – и Япония на некоторое время становится доминирующей военной силой на Тихом океане.
Правда, сразу после начала войны великолепная американская экономика начнет переходить на военные рельсы, и некоторое время спустя многократно перекроет первоначальные потери, а всеобщая мобилизация даст американской армии и флоту миллионные контингенты солдат и матросов. Как сказал адмирал Ямамото: «Если поступит приказ вступить в бой, я буду неудержимо двигаться вперёд в течение половины или целого года, но я абсолютно не ручаюсь за второй или третий год…» Но у Японии уже был опыт борьбы с огромной континентальной державой, из которой она вышла победителем. Вероломно напав в 1904 году на огромную Российскую империю, страна Ямато вышла из той войны победительницей, и успех тридцатипятилетней давности кружил сейчас горячие головы, замахивающиеся на сильнейшую державу западного мира. А вдруг пронесет и на этот раз – ведь русский император бросил карты не потому, что его армия понесла тяжелейшее поражение. Резервы у русских еще были – при дальнейшем продолжении войны на суше знаменитый русский паровой каток раздавил бы японскую армию в тонкий блин. Император Николай не стал воевать дальше, поскольку отдаленный остров Сахалин и безлюдные сопки Маньчжурии просто не являлись для него предметом первой необходимости, ради которого стоило бы продолжить лить кровь русских солдат. Так же и сейчас. Для чего янки нужны огромные просторы Тихого океана, отдаленные острова и джунгли Индокитая, которые находятся от них считай что на другой стороне земного шара? Требуются только несколько решающих побед, что нанесут противнику неприемлемый ущерб – и американский президент сам запросит пощады у божественного Тенно, предложив почетный мир, гарантирующий существование Великой восточноазиатской сферы взаимного процветания.
Пока адмирал Нагумо размышлял, стоя на мостике, ударное авианосное соединение, выстроившись уступом, развернулось против ветра и развило полную скорость, а на палубе «Акаги» взревели авиационные двигатели. Пятнадцать высотных бомбардировщиков, двенадцать торпедоносцев и девять истребителей «зеро» готовились сорваться в небо, чтобы передать янки огненный привет. Впрочем, на других авианосцах наблюдалось то же самое. Конечно, все еще можно отменить, но это исключено по идейным мотивам. Если оскорбление нанесено, то смыть его можно только кровью. Японские летчики и моряки с энтузиазмом восприняли возможность скрестить свое оружие с заокеанскими гайдзинами, ибо только битва с сильнейшим противником приносит самураю настоящую славу.
К этому дню пилоты, штурманы и стрелки готовились самым тщательным образом. На неприметном японском островке, бухта которого своими очертаниями повторяла очертания Жемчужной бухты (Перл-Харбор) на острове Оаху, целых полгода шли упорные учения палубной авиации по количеству самолетовылетов, мало чем уступающие небольшой войне. Были и потери, куда же без них. Самолеты гробились из-за отказов техники, насилуемой как во время настоящих боевых действий, ошибок пилотов, а также из-за того, что каждый десятый патрон, заряженный в пулеметы и пушки, был боевым. Вроде бы немного, но и при такой скудости японские асы умудрялись по-настоящему сбивать друг друга в учебных воздушных боях. По некоторым данным, отсев в ходе подготовки составил до половины первоначального состава, но сейчас это были лучшие из лучших, готовые на равных драться с западными демонами.
Вот палубный дежурный взмахнул своим флагом – и бомбардировщик Nakajima B5N, тип 97, пилотируемый командиром авиагруппы капитаном первого ранга Мицуо Футидой, сорвался со своего места и, пробежав по палубе, взмыл в небо. Сразу за ним последовала следующая машина, а за ней еще и еще. Если посмотреть по сторонам, то было видно, что и с других авианосцев также взлетают самолеты – подобно разъяренным осам, они собираются в жужжащий рой. Вот и последний истребитель «ноль» ушел в небо, после чего, собравшись в боевой порядок, воздушная армада взяла курс на юг. Теперь, когда вся подготовка завершена и самолеты первой ударной волны вылетели, оставшимся на авианосцах палубным командам пришло время извлекать из ангаров и готовить к полету самолеты второй ударной волны. В то же время их адмиралу Тюити Нагумо, который мысленно был там, в небе, вместе со своими летчиками, теперь следовало терпеливо ждать момента, когда эфир разорвет воинственный клич: «Тора! Тора! Тора!», возвещающий, что атака главной американской базы на Тихом океане началась. А до того момента самолеты идут на цель в полном радиомолчании; и это как раз тот случай, когда отсутствие новостей и есть самая лучшая новость. Преждевременный выход в эфир капитану первого ранга Футиде разрешался только в том случае, если самолеты первой ударной волны будут обнаружены и атакованы еще до подлета к цели.

6 декабря 1941 года, 07:50. Остров Оаху, бухта Перл-Харбор. Главная база Тихоокеанского военно-морского флота США 
Все произошло внезапно. Стояло тихое субботнее утро (не воскресенье, конечно, но тоже расслабуха), и никто не подозревал, что этой тишине остается жить всего несколько минут. В благодушном настроении находился и командующий Тихоокеанским флотом адмирал Хазбенд Киммель. Заранее отдав приказ, чтобы его не беспокоили до восьми утра (когда на кораблях должен был состояться ритуал поднятия флага), он спокойно пил свой кофе с булочкой, даже не подозревая, что это последние спокойные минуты в его жизни. Кофе был очень хорош, и булочки тоже были не хуже.
Тут надо сказать, что до этого самого дня адмирал находился на хорошем счету у начальства. Еще бы – этот перспективный и очень активный мистер был неоднократно отмечен за профессионализм и энергичность. В 1899 году семнадцатилетний Хазбенд Киммель поступил в Центральный университет Кентукки, но через год получил назначение в Военно-Морскую академию США, которую закончил в 1904 году. Затем учился в артиллерийской адъюнктуре в Военно-морском колледже. В 1906 году ему было присвоено звание энсайна (мичмана).
После обучения артиллерийскому делу в Бюро артиллерии в Вашингтоне он служил на линкорах «Джорджия», «Висконсин» и «Луизиана», дважды был помощником директора по артиллерийским стрельбам при министерстве ВМФ, командиром артиллерии на броненосном крейсере «Калифорния» и командиром артиллерии Тихоокеанского флота. В 1914-м году участвовал в интервенции в Веракрусе (Мексика), а в 1915-м короткое время служил помощником министра ВМФ Франклина Рузвельта. В 1917 году, после вступления США в Первую мировую войну, Киммель отбыл в Великобританию в качестве консультанта по системам артиллерийской наводки, а затем стал начальником артиллерии в штабе эскадры американских линкоров, приписанной к британскому Гранд-флиту.
После завершения Первой Мировой войны ему удалось сделать хорошую карьеру, и в 1937 году он дослужился до чина контр-адмирала. Служил на Военно-морской артиллерийской фабрике в Вашингтоне, командовал эскадрой эсминцев, был слушателем Военно-морского колледжа, офицером связи между Министерством ВМФ и Государственным департаментом, директором передвижения кораблей в офисе Начальника морских операций, командиром линкора «Нью-Йорк», начальником штаба командования линейных сил флота, начальником бюджетного управления ВМФ.
С 1939 по 1941 год Киммель командовал дивизионом крейсеров, а затем крейсерами линейных сил Тихоокеанского флота. Проявив себя на последней должности как выдающийся командир, 1 февраля 1941 года Киммель решением министра ВМФ Фрэнка Нокса получил временное звание адмирала и занял пост командующего Тихоокеанским флотом и командующего флотом США. 24 июля 1941 получил постоянное звание адмирала (минуя чин вице-адмирала). Быть может, он и в самом деле был таким хорошим командующим, а может, сказалось давнее знакомство с будущим президентом Рузвельтом, но только карьера этого человека была сколь стремительной, столь же и бессистемной, напоминающей петляющие скачки спасающегося от погони зайца. Но несомненно одно. На протяжении своей долгой службы, продвигаясь к должности командующего Тихоокеанским флотом, этот человек неизбежно обрастал связями и высокими знакомствами – так же, как днище корабля в водах тропических морей обрастает всякой подводной живностью. При этом, заняв должность командующего, адмирал Киммель начал готовить Тихоокеанский флот к наступательной, а не оборонительной войне. Уже в первые дни войны американский флот должен был нанести удары по Маршалловым островам, являвшихся ближайшей к Гавайям японской территорией.
В возможность непосредственного нападения японского флота на Перл-Харбор командующий флотом не верил, потому что он располагался на весьма значительном отдалении от ближайших японских баз. По его представлениям, Япония сначала должна будет захватить один из ближних к Гавайскому архипелагу островов, основать на нем маневровую базу, в которой были бы созданы все условия для базирования линейного флота, а уж потом приступать к планомерной осаде Перл-Харбора. То есть японцы, в его представлении, должны были действовать так же, как они действовали во время русско-японской войны, с маневровой базы в остовах Элиота осаждая русский Порт-Артур. Предотвратить такой сценарий проще простого, ведь на Гавайях базируются лучшие в мире дальние тяжелые бомбардировщики Б-17, которые вдребезги разнесут любую вражескую базу, оказавшуюся в радиусе их действия, а американские линкоры довершат остальное.
А уж в возможность нападения при помощи авианосцев адмирал Киммель не верил, потому что это фантастика. Артиллерист до мозга костей, сторонник классических линейных сражений, где все решает скорость эскадренного хода, толщина брони и вес артиллерийского залпа, он не мог представить и в страшном сне, что маленькие жужжащие аппараты из дерева, фанеры и чуть ли не рисовой бумаги, с экипажем из двух-трех человек, смогут топить огромные стальные линкоры водоизмещением в несколько десятков тысяч тонн. Это даже не Давид и Голиаф; это как если бы на Голиафа с пращой наперевес ринулась полевая мышь. Впрочем, Хазбенду Киммелю в самое ближайшее время предстояло убедиться в ошибочности своих представлений, и до этого момента остались считанные мгновенья.
Японские самолеты появились в небе над Перл-Харбором со всех сторон сразу: высотные бомбардировщики с юго-запада, торпедоносцы с северо-запада и юго-востока, пикирующие бомбардировщики и истребители «зеро» с севера. Но первыми самурайскую ярость познали американские летчики на аэродроме Уилер, что располагался в верхней части долины, образованной склонами двух вулканов. Двадцать пять пикирующих бомбардировщиков с «Дзуйкаку» и восемь истребителей «зеро» с «Хирю» растерзали аэродром в мелкие дребезги, изрешетили пулями самолеты на стоянке, разворотили взрывами бомб взлетно-посадочную полосу и подожгли емкости с горючим. Две минуты спустя одиннадцать «зеро» с «Сёкаку» и «Дзуйкаку» на бреющем полете атаковали базу гидросамолетов Канэохе на восточном побережье острова. Сделав несколько заходов, они сожгли три десятка гидропланов и подожгли емкости с горючим. Одновременно удар был нанесен по аэродрому морской авиации Эва. Всего шесть японских истребителей, взлетевших с авианосца «Хирю», очень быстро уничтожили тридцать американских истребителей, непосредственно прикрывавших базу Перл-Харбор.
Последний удар обрушился на аэродром бомбардировочной авиации Хикем Филд (на его месте в наше время расположен аэродром Гонолулу). Двадцать шесть пикирующих бомбардировщиков с «Сёкаку» и девять истребителей «зеро» с «Акаги» в считанные минуты превратили в изрешеченный хлам более семидесяти американских бомбардировщиков (тех самых, что должны были пресечь появление поблизости от Гавайев японской маневровой базы). Грохот взрывов, угольно-черный дым и багровое пламя горящих топливных танков возвестили о том, что Перл-Харбор лишился всей своей авиации. Несколько храбрецов, которые сумели под огнем взлететь на своих истребителях, были не счет. Численное превосходство «зеро», набросившихся на американские истребители, едва те появились в воздухе, и отточенное мастерство японских летчиков сделали свое дело – и американские пилоты были очень быстро сбиты.
Но это была только прелюдия – так сказать, нежный петтинг перед настоящим половым актом, поглаживания и пошлепывания по ягодицам. Одновременно с ударом пикировщиков по аэродрому Хикем Филд над гладью бухты Перл-Харбор появились торпедоносцы. Двадцать четыре машины, взлетевшие с авианосцев «Акаги» и «Кага», нацелились на так называемый «линкорный ряд» – цепь массивных бетонных свай к югу от острова Форд, к которым с обеих сторон были пришвартованы семь из девяти американских линкоров Тихоокеанского флота. Из двух линкоров, отсутствовавших на своем месте, «Калифорния» стояла на якоре неподалеку, а «Пенсильвания» находилась в сухом доке.
Еще шестнадцать торпедоносцев должны были атаковать американские авианосцы, обычно парковавшиеся на другой стороне бухты. Но «Саратога» в данный момент находилась в Сан-Диего на модернизации, а «Лексингтон» и «Энтерпрайз» ушли в рейс, имея на борту группировку сухопутных истребителей, которых требовалось доставить на аэродромы архипелага Мидуэй. Поэтому на пути японских торпедоносцев оказались два легких крейсера «Релей» и «Детройт», гидроавианосец «Танжер» и учебный корабль – устаревший линкор «Юта» без брони и вооружения. В нашей истории почти вся ярость обрушилась как раз на «Юту». Японские летчики, прельстившиеся линкорной внешностью старушки, накидали ей столько торпед, что от избытка их эмоций безобидная лоханка перевернулась кверху днищем прямо на месте своей якорной стоянки. Легким крейсерам при этом досталось всего ничего; из них повреждения получил лишь один «Релей», остальные отделались испугом. Но на этот раз японские летчики получили указание не обращать внимания на сходство «Юты» с линкором – так что именно она осталась на плаву, а оба легких крейсера и плавучая база гидропланов потопли на своих якорных стоянках, что значительно сократило плотность зенитного огня на этой стороне бухты.
Но самое веселое происходило как раз в линкорном ряду. Со стороны бухты его атаковали торпедоносцы, а сверху на линкоры с высотных бомбардировщиков сыпались восемьсоткилограммовые бомбы, представляющие собой четырнадцатидюймовые бронебойные снаряды с приваренными к ним стабилизаторами. С линкорами все вышло как по-писаному, только вместо «Аризоны» от бронебойной бомбы, добравшейся до погребов, взорвался «Теннеси», а «Оклахома», «Калифорния» и «Западная Виргиния» перевернулись, наловив в борта японских торпед. Чуть позже затонула на ровном киле изрядно поврежденная «Невада», которая, как и в прошлый раз, пыталась выйти из бухты. При этом один из асов мимоходом воткнул торпеду в танкер «Неошо» (уцелевший в нашей истории), отчего тот перевернулся, а по бухте поплыл противный, мерзкий, липкий мазут. Вот вам, мистер Киммель, и горячий кофе со свежими булочками…
Впрочем, если удар первой волны в общем повторял рисунок произошедшего в другой истории, то вторая волна била уже совершенно по другим целям. В первую очередь высотные бомбардировщики сбросили бомбы на нефтехранилище, где очень вскоре заполыхал исполинский пожар, а пикировщики атаковали стоянки подводных лодок. Досталось от них и стоявшей в доке «Пенсильвании», которая не утонула только потому, что и так была вытащена из воды.
Одним словом, японские летчики веселились как могли и изо всех сил делились своим счастьем с американскими моряками. Когда они улетели, можно было констатировать тот факт, что американского тихоокеанского флота как боевой единицы более не существует. Разгром был полный. Даже если в базу Перл-Харбора нагнать новых боевых кораблей из Атлантики, то все необходимое для ведения войны им придется везти с собой, что малореально… Впрочем, это был еще далеко не конец злоключений американской военной базы, ибо японские летчики, улетая, обещали вернуться, и не один раз. Ну прямо как карлсоны…

6 декабря 1941 года, 08:05. Тихий океан в 500 милях к западу от острова Оаху 
Нападение японской авиации на Перл-Харбор застало оба американских авианосца в море. Флагманский «Энтерпрайз» с адмиралом Хэлси на борту, вместе с сопровождающей его корабельной группой TF-8, уже побывал на острове Уэйк и сейчас возвращался обратно в Перл-Харбор, а авианосец «Лексингтон» в составе группы TF-12 только сутки назад вышел из Перл-Харбора в рейс на острова Мидуэй. Авианосцы – это такие «большие мальчики», что даже в мирное время их сопровождает почетная свита из тяжелых крейсеров и эсминцев, обеспечивающих противолодочную и противовоздушную оборону этих плавучих аэродромов. В состав группы TF-8, помимо авианосца «Энтерпрайз», входили три тяжелых крейсера и девять эсминцев. У «Лексингтона» свита была пожиже: тоже три крейсера, но эсминцев в сопровождении было всего пять.
Так уж получилось, что утром 6-го декабря оба авианосных соединения, следующих противоположными курсами, оказались на расстоянии примерно двадцати миль друг от друга и в пятистах милях от Гавайских островов. Первые истеричные радиовопли достигли американских кораблей как раз в тот момент, когда их команды, за исключением вахт по походному расписанию, были выстроены на палубах для проведения ритуала подъема флага. Вот и получилось, что вестовой с радиограммой не сразу пробился к адмиралу Хэлси, стоявшему в тот момент на мостике «Энтерпрайза». Настроение у американских моряков было приподнятое: уже завтра около полудня авианосцу предстояло бросить якорь в Перл-Харборе, и каждый офицер или матрос уже примерялся, как он проведет в увольнительной вторую половину воскресного дня. Девочки, бар, казино; ну или то же самое, но в противоположном порядке.
Двадцать миль – это только на карте Тихого океана две практически сливающиеся точки, а на самом деле это расстояние равно суточному пешему переходу – поэтому корабли не находились рядом в бытовом смысле этого слова, хотя и наблюдали друг друга на радаре. Что касается японской эскадры, то даже если бы адмирал Нагумо знал, где ему следует искать американских «коллег», то долететь до американских авианосцев японские пикировщики и торпедоносцы смогли бы, но только в один конец. Впрочем, японским летчикам хватало забот и с Перл-Харбором, ведь вражеская военно-морская база – это чудовищный по размеру объект собственности, который требуется разнести в мелкую щебенку. Ну вот они и старались, сосредоточив внимание на главной цели, во всем же остальном положившись на прикрытие из завесы подводных лодок, при пересечении которой вражескими кораблями на «Акаги» должен был поступить сигнал тревоги. Но сигнала не было, и потому японская авиация преспокойно превращала американскую базу в руины.
Впрочем, дальние крейсерские подводные лодки передового экспедиционного соединения не только составляли завесу, прикрывающую авианосную группировку от вражеских кораблей. Вдобавок к этому они, по приказу адмирала Ямамото, патрулировали район западнее Гавайских островов. Цель патруля внятно указана не была, ибо ранее предполагалось, что уцелевшие американские корабли попытаются покинуть Гавайи и отойти на восток в направлении территории США; а вот для чего патрулировать западное направление, командиры подводных лодок не понимали, хотя и исполняли приказ со всем возможным тщанием. С Ямамото на японском флоте не спорят, его приказы бросаются исполнять в буквальном смысле сломя голову. И вот сейчас, будучи осведомлен о том, что боевые действия уже идут (так как сигнал «Тора! Тора! Тора!» слышали все), командир подводной лодки I-26 капитан-лейтенант Ёкота Минору, получив сообщение акустика о том, что слышен шум винтов множества кораблей, осторожно поднял перископ и осмотрелся.
Увиденное заставило его вознести благодарственную молитву богам. Прямо на его позицию в окружении тяжелых крейсеров и эсминцев пер один из американских тяжелых авианосцев. Ну а если учесть, что на позиции вместе с I-26 находился весь 4-й дивизион подводных лодок и поблизости затаились еще I-24 и I-25, то наглых гайдзинов ожидали обширные неприятности. Субмарина I-26 вообще-то была лодкой совсем новой, вошедшей в состав флота меньше месяца назад, но ее команда, уходя в свой первый боевой поход, была полна решимости не посрамить славное имя японских подводников. И вот теперь на них идет добыча, от которой просто захватывает дух. Авианосец с эскортом прет прямо на затаившуюся лодку, и вот-вот сам должен влезть в перекрестье прицела.
Правда, с учетом плотного прикрытия из эсминцев шанс на выживание после такой атаки был не велик, но у японцев жизненные установки несколько отличались от тех, что исповедуют американские и европейские общечеловеки. Нельзя сказать, чтобы японские военные моряки совсем не дорожили своей жизнью, но совершить подвиг во имя императора, отдать свою жизнь за Японию – да так, чтобы твое имя было записано на стене храма Ясукуни – разве не в этом заключается подлинный смысл жизни настоящего самурая? И может быть больший подвиг, чем влепить полный залп носовых аппаратов во вражеский авианосец и успеть увидеть его агонию? Так что благодарите богов Синто, сукины дети, и принимайтесь за работу! Все до единого поименно попадете на стену храма Ясукуни, ни одного из вас не забудут.
Капитан-лейтенант Ёкота Минору не знал, что позиции для патрулирования дивизионам крейсерских подлодок нарезались штабом Объединенного Флота в строгом соответствии с мудрыми указаниями адмирала Ямамото, а тот черпал информацию из одной хитрой карты, которая среди прочих документов была доставлена из СССР военно-морским атташе капитаном первого ранга Ямагучи. Карта эта была настолько секретна, что о самом ее существовании знали всего два или три человека. Тем более что после того, как все приказы были изданы и позиции подводным лодками нарезаны, оригинал компрометирующего документа был безжалостно сожжен, а его пепел растерт в мелкую пудру. И хоть никто и не верил, что из этого будет какой-нибудь толк, а штабные офицеры втайне думали, что любимый адмирал чудит, все указания Ямамото были исполнены с той механической точностью, которая свойственна только японцам. Надо сказать, что по сравнению с сынами Ямато даже немцы с их знаменитым орднунгом могут показаться записными анархистами.
И теперь серая туша авианосца сама лезет в прицел. В шести аппаратах подводной лодки заряжены кислородные торпеды тип-95, на данный момент лучшие торпеды в мире: боевая часть из четырехсот килограмм тринитроазола и скорость в пятьдесят узлов на дистанции в пять миль. А американский авианосец должен пройти от I-26 на значительно меньшем расстоянии. А это значит, что враг никак не сумеет увернуться от смертельного залпа… Осечки быть не должно. Тикает секундомер, отмеряя время, остающееся до того момента, когда главная цель выйдет в расчетную точку встречи с торпедным веером. И этого времени остается все меньше и меньше.
А на авианосце кипели свои страсти. Командир «Лексингтона» был шокирован и приведен в состояние тяжкого недоумения известием о том, что японская авиация нанесла массированный бомбовый удар по Перл-Харбору, что началась война и что потери пока невозможно подсчитать, что командование в растерянности, а все предвоенные планы можно смело отправить в гальюн… Но самое главное – надо что-то делать, но что именно, непонятно. Можно продолжить выполнение миссии и доставить все-таки эскадрилью «Уайлдкетов» на Мидуэй. Можно броситься на север, где предположительно находится враг, пылая жаждой мести и желанием оправдаться за поражение, а можно лечь на курс в прямо противоположном направлении, ибо один или даже два авианосца легко станут жертвой полнокровного японского авианосного соединения. Но кэптен Фредерик Шерман отбрасывает все прочее и выполняет последний приказ, направляющий корабельную группу на Мидуэй. Любое другое решение может принять только его командующий адмирал Хэлси – и то лишь в том случае, если на то будет согласие командующего флотом адмирала Киммеля. А тот молчит. И добро бы его убило японской бомбой, и тогда командир авианосной группы был бы волен принимать решения без согласования. Так нет же – адмирал Киммель жив, здоров, и даже не оцарапан. Просто он сам растерян, как шулер, у которого из рук пинком выбили колоду карт, и не знает, что делать дальше, ибо флота, которым он собирался проводить наступательные операции после начала войны, в его руках больше нет.
И вот, наконец, вымученное решение: обоим авианосцам разворачиваться и на максимальной скорости спешить к Перл-Харбору, чтобы прикрыть базу от вражеских налетов, хотя бы палубными истребителями. Все понимают, что если оба авианосца развернутся и пойдут к Перл-Харбору полным ходом, то у цели они будут только спустя восемнадцать часов, то есть уже после наступления темноты. Но новый приказ – это все же лучше, чем никакого, и Фредерик Шерман уже готовится связаться с командирами кораблей эскорта и отдать команду на разворот походного ордера (тоже дело непростое), как вдруг матрос-сигнальщик, стоящий на площадке прямо над мостиком, вытягивает руку в направлении правого крамбола и кричит нечто отчаянно-невразумительное.
Мгновение спустя в том же направлении обращаются множество взоров, не исключая и взгляда командира корабля. И тут же выясняется причина паники матроса – прямо в направлении «Лексингтона» по воде стремительно бегут несколько цепочек пузырьков. Для каждого, хоть что-то понимающего в военно-морском деле, становится понятным, что это торпедный веер, выпущенный с японской подводной лодки, а человек опытный скажет, что, судя по дистанции, разминуться с подводной смертью у авианосца никак не получится. И напрасно вахтенный офицер дает команду «полный назад», а рулевой в отчаянье крутит штурвал, стремясь увести «Лексингтон» со смертельного курса. Кислородные торпеды, которые практикуют на японском флоте, очень быстры, и к тому же очень кусачи, а тридцать семь тысяч тонн водоизмещения авианосца обладают огромной инерцией.
Эсминец «Портер», сопровождающий «Лексингтон» со стороны правого борта, добавляет ход и буквально ловит своим бортом одну из торпед, принимая удар на себя. Мгновение – и ничего не происходит… Торпеда дальше чертит свой путь к «Лексингтону», а эсминец, закладывая циркуляцию, как гончая, кидается туда, где его гидроакустическая станция почуяла присутствие опасного подводного зверя. Осадка эсминца – три с половиной метра, осадка «Лексингтона» – девять, поэтому японские подводники, согласные только на крупную дичь, установили автомат глубины на торпеде на семь-восемь метров. Даже у сопровождающих главную цель тяжелых крейсеров осадка чуть более пяти метров, поэтому, буде такое случится, торпеда пройдет у них под днищем и не взорвется. Но желающих прикрыть авианосец своим корпусом больше нет, да это и невозможно. Торпеды уже совсем близко. Одна из них, кажется, проходит перед форштевнем, но зато остальные пять идут прямо к цели.
А на японской подлодке в это время кипят горячие мгновенья. Выпустив заведомо смертоносный залп, ее командир не любуется на дело своих рук, а старательно пытается избежать возмездия. Совершив рывок в сторону с полуциркуляцией, лодка стремительно проваливается в глубину, принимая в балластные цистерны воду. Пятьдесят метров, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят… Непрерывной чередой грохочут взрывы торпед. Рука капитан-лейтенанта Ёкота Минору, нервно сжимающая секундомер, невольно расслабляется. Они попали – и это главное; вражеский авианосец будет уничтожен, погибнут сотни гайдзинов, а они должны выжить, чтобы продолжать наносить по врагу смертельные удары. Погружение продолжается девяносто метров, сто… корпус гарантированно испытан на эту глубину, но лодка идет дальше, и в этот момент прямо над лодкой – такой звук, будто там пронесся скорый поезд. Это примчавшийся к месту пуска торпед американский эсминец мечет глубинные бомбы. Взрывы гремят прямо над головой, свет в лодке несколько раз мигает – но ничего страшного, к счастью, длинноносые варвары ошиблись с определением глубины. Погружение продолжается: сто десять, сто двадцать, сто двадцать пять… Хватит! Замерли! Тишина в отсеках и дышите через раз! Притаились и ждем – кто кого пересидит. А корпус лодки скрипит и жалуется под невозможным давлением океанских глубин. Сто двадцать пять метров – это запредельная глубина, и есть только одна надежда на то, что корпус субмарины совсем новый и выдержит даже такую чрезмерную нагрузку. А эсминцы там, наверху, похоже, потеряли свою цель. Ходят кругами; несколько раз сбрасывали бомбы, но все как-то в стороне, смещаясь все дальше и дальше…
А наверху сущий ад и светопреставление. На самом деле из веера промахнулись две торпеды, вторая прошла прямо перед форштевнем, но зато остальные четыре исправно нашли свою цель и взорвались, украсив корпус злосчастного «Лексингтона» подводными пробоинами впечатляющего размера. Они так огромны, что в них мог бы въехать дилижанс. В моменты попадания авианосец четыре раза подбрасывало со страшной силой, в результате чего выстроенные на палубе самолеты той самой авиаэскадрильи, которую требовалось доставить на Мидуэй, по большей части попадали за борт. А те, которые еще каким-то чудом удержались, должны были в ближайшее время последовать за своими приятелями, потому что авианосец начал ощутимо крениться на поврежденный борт.
Кроме того, одно из попаданий вскрыло емкости с авиационным горючим; разлитый по волнам бензин вспыхнул от случайной искры и теперь сторонний наблюдатель, если бы таковой нашелся, смог бы увидеть фантасмагорическую картину горящего моря… И вода тоже горит, когда по ней разлит бензин. Бушует огонь и внутри корабля, угрожая самое его важной и опасной части – хранилищам авиационного боезапаса. Крен непрерывно нарастает, и в самом ближайшем будущем неотвратимо грозит тем, что корабль просто перевернется кверху днищем. Поняв, что в ситуации, когда огонь и вода соревнуются за то, кто из них первым уничтожит «Лексингтон», авианосец уже не спасти, кэптен Фредерик Шерман приказывает команде покинуть корабль. Тяжелый крейсер «Чикаго» из состава эскорта вплотную подходит со стороны правого борта гибнущего корабля, чтобы ошвартоваться и принять к себе спасающихся от гибели людей.
И в этот момент – второй торпедный веер, на этот раз от лодки I-25, которая только и ждала своего. Торпеды опять же имеют заглубление, так что могут поразить только авианосец, но тяжелый крейсер стоит с авианосцем борт к борту, и взрывы трех попавших в «Лексингтон» торпед с равным успехом наносят повреждения корпусам обоих кораблей. Для авианосца этот удар оказывается смертельным. Потеряв слишком много плавучести, огромный корабль погружается стремительно и неотвратимо. Впрочем, и «Чикаго» в данном случае тоже не жилец. Для него этих взрывов почти под днищем больше чем достаточно. Мгновение спустя на крейсере взрывается носовой погреб боезапаса, корабль наваливается на корпус тонущего «Лексингтона» – и в таком виде, сцепившись будто в последнем объятии, они вместе уходят на дно…
Американские эсминцы, бросившиеся к месту трагедии, в очередной раз не смогли ухватить врага и оправдаться за гибель двух кораблей, только напрасно потратили глубинные бомбы. Тем более им сейчас не до охоты. Только эсминцы могут выловить из воды и принять на борт всех, кто после случившейся трагедии очутился в воде, потому что два уцелевших тяжелых крейсера, «Портланд» и «Астория», оставив все заботы на «маленьких» (то есть на эсминцы), набрав ход, быстро удаляются в восточном направлении. Стоять здесь без хода – для них ненужный риск. После гибели «Лексингтона» именно тяжелые крейсеры могут привлечь к себе внимание японских подводников, поэтому маячить без хода тут, у края огромной братской могилы, им совсем не с руки. А эсминцы продолжают спасательную операцию, но улов их крайне скуден. Из четырех тысяч человек команд «Лексингтона» и «Чикаго» из воды удается поднять лишь полторы тысячи спасшихся моряков.
Впрочем, надо заметить, что корабельная группа TF-8 во главе с «Энтерпрайзом», тоже подвергшаяся атаке японской подводной лодки, отделалась легким испугом. Случилось так то ли потому, что в ее составе было почти в два раза больше эсминцев, то ли из-за того, что командир атаковавшей лодки не обладал нахальством капитан-лейтенанта Ёкота Минору, стреляя широким веером издалека – и, как водится, промазал. Остальные же командиры и вовсе отказались от атаки, посчитав, что преодолеть такую плотную противолодочную оборону нереально.

6 декабря 1941 года, 22:05. 275 морских миль (450 км.) к северу от острова Оаху. Авианосец «Акаги», флагман ударного авианосного соединения. 
Вице-адмирал Тюити Нагумо 
Закончился этот самый долгий день. Потеряв треть боевых машин (и примерно четверть пилотов, штурманов и стрелков), авианосное ударное соединение с честью выполнило поставленную адмиралом Ямамото задачу. Американская база Перл-Харбор фактически прекратила свое существование, а все находившиеся в бухте корабли оказались потоплены или тяжело повреждены. По крайне мере, таковы были данные аэрофотографирования, произведенного в конце последнего налета уже в лучах заходящего солнца, а также доклады летчиков, участвовавших в нанесении ударов. Со слов пилотов следовало, что во время последнего налета, особенно во второй волне, цели для бомбометания приходилось искать, хотя еще утром с этим не было никаких проблем…
И хоть авиационный боезапас еще не был исчерпан, как того требовал адмирал Ямамото перед походом, на сердце командующего ударным авианосным соединением было неспокойно. После того как американские авианосцы не были обнаружены в своей базе, ему захотелось бежать отсюда сразу после завершения первого же налета. Ведь два вражеских авианосца находились в море неизвестно где. Можно было ожидать, что в любой момент они выяснят местоположение японского ударного соединения и поднимут в небо свои авиагруппы, чтобы нанести удар возмездия. В ситуации, когда местоположение и намерения сильного врага неизвестны, из охотника очень легко превратиться в жертву. Это не банальный страх и не трусость. Туман войны, будь он проклят – опасение удара из пустоты, когда враг появляется ниоткуда, наносит разящий удар и снова исчезает в никуда.
Но вице-адмирал Нагумо, борясь с этим чувством, с честью выдержал весь день, произведя на Гавайи целых три налета, приняв при этом, разумные, по его мнению, меры предосторожности, заключавшиеся в том, что во втором и особенно в третьем налете не участвовала большая часть самолетов-истребителей, отведенных в резерв на случай отражения вражеского налета. Потом пришла новость о потоплении японской подводной лодкой одного из американских авианосцев, и у адмирала немного отлегло от души, но все равно второй авианосец гайдзинов находился где-то в море и мог в любой момент нанести смертоносный удар по японским кораблям. Тем не менее, после того как задание было выполнено, а местоположение как минимум одного из вражеских авианосцев оставалось неизвестным, дальнейшее пребывание на позиции в окрестностях Гавайских островов можно было счесть ненужным риском.
Поэтому, едва на палубу авианосца «Дзуйкаку» опустился последний находившийся в воздухе самолет второй ударной волны, а командир гидроавиатранспорта (плавучей базы гидропланов) «Касуга Мару» капитан 1-го ранга Такацугу доложил, что все благополучно приводнившиеся пилоты сбитых над морем японских самолетов найдены и подобраны его гидросамолетами, Нагумо вышел на связь с адмиралом Ямамото и попросил разрешения покинуть позицию, так как дальнейшее нахождение на ней стало ненужным риском. Ведь наверняка сейчас гайдзины озабочены только тем, чтобы найти и уничтожить тех, кто доставил им столько неприятностей.
К его величайшему облегчению, такое разрешение было сразу же получено, и авианосная группа в полном составе на максимальной скорости, петляя подобно зайцу, за которым гонится борзая, устремилось в западном направлении. Курс ее лежал к авиабазе Куре, где авианосцы ждала заправка дефицитным топливом, а также пополнение самолетами и молодыми летчиками. Впрочем, их отдых в Метрополии будет весьма краткосрочным, если вообще будет. Ударное авианосное соединение имелось у Японии в единственном экземпляре, а мест, где требовалось его присутствие, было множество. Впереди у летчиков японской морской авиации были южные моря и новые битвы, которые еще принесут им непреходящую славу настоящих героев.

7 декабря 1941 года, 09:15. США, Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет. 
Присутствуют: 
Президент Соединенных Штатов Америки – Франклин Делано Рузвельт;
Вице-президент – Генри Уоллес;
Госсекретарь – Корделл Халл;
Военный министр – Генри Стимсон;
Министр ВМС – Франклин Нокс;
Долгожданная война на Тихом океане продолжалась уже более шестнадцати часов, но сводки, поступающие в Белый дом с полей сражений, были далеко не победными, а даже наоборот, пропитанными горьким ядом поражения. Да, благодаря этой войне Соединенные Штаты вышли из самоизоляции, навязанной ей доктриной Монро, но какой ценой это произошло! Военно-морской министр Франклин Нокс вчера вечером, бегло ознакомившись со списком потерь во время первого налета японской авиации, только мрачно заметил, что это катастрофа. Потеряны пять линкоров, авианосец, тяжелый крейсер и большое количество кораблей поменьше. Он констатировал, что понадобится год или даже два, прежде чем США, напрягая все свои промышленные мышцы, сумеют нейтрализовать последствия внезапного японского удара и восстановить на Тихом океане хотя бы довоенный статус-кво. Но даже в страшном сне он не мог предположить, что утренний налет на Гавайи будет не единственным, как в другой истории…
Около полудня по местному времени японские самолеты вернулись и принялись доламывать недоломанное. На этот раз никаких торпед, только бомбы. «Калифорния», которая во время первого налета была только повреждена, получила несколько прямых попаданий и взорвалась подобно «Теннеси». Слегка пострадавший во время первого налета «Мэриленд», со стороны левого борта прикрытый полузатопленной «Оклахомой», получил в палубу несколько десятков попаданий бронебойными бомбами, и было загорелся, что грозило взрывом погребов, но потом передумал и с небольшим креном затонул прямо на месте стоянки. Стоявшую в доке «Пенсильванию» японские пикировщики расковыряли так, что ее сорвало с кильблоков и повалило на борт. Докам и причалам во время второго налета японская авиация вообще уделила повышенное внимание. Помимо «Пенсильвании», японские самолеты прямо у стенки потопили тяжелый крейсер «Сан-Франциско» и легкий крейсер «Сент-Луис», уничтожили или тяжело повредили большое количество эсминцев, а портово-доковую инфраструктуру базы после второй бомбардировки разбили до полной негодности.
При этом легкий крейсер «Феникс», которому было приказано выйти из базы в ближний дозор, сразу по выходу из прохода подвергся торпедированию японской подводной лодкой. Дальше последовали попытка вернуться в базу при нарастающем крене и дифференте на корму и затопление у края прохода на внутренний рейд. Тральщики и патрульные гидросамолеты, предназначенные для борьбы с подводными лодками, были уничтожены или повреждены японской авиацией, так что на какое-то время вражеские субмарины получили в окрестных водах полную свободу действий. Все надежды побороть эту напасть адмирал Киммель возлагал на эсминцы и тральщики, в момент японского налета находившиеся вне базы, но до их прибытия любой американский корабль, высунувший нос за пределы внутренних вод базы, рисковал разделить судьбу несчастного «Феникса».
Вторым налетом дело не ограничилось; японские самолеты прилетели и в третий раз – скорее уже из хулиганских побуждений мешать спасательным работам, чем из какой-то реальной необходимости. Теперь они разрушили штабные и казарменные здания, подавили зенитные батареи и окончательно уничтожили остатки базировавшейся на Перл-Харбор американской авиации. Если в ходе второго налета отдельные американские самолеты-истребители еще поднимались в воздух для противодействия врагу, то третий удар за день японские самолеты наносили при полном отсутствии сопротивления. Все случилось точно так же, как утром 22 июня на советско-германской границе, когда первый вероломно-внезапный удар ломает всякую возможность сопротивления, а у торжествующего агрессора сразу оказываются развязаны руки.
А совсем недавно, буквально только что, пришло сообщение, что в то время когда в Вашингтоне была глубокая ночь, Перл-Харборская история повторилась на Филиппинах. В связи с началом войны базировавшиеся на филиппинских аэродромах Кларк и Иба – американские тяжелые бомбардировщики армейской авиации Дальневосточного региона (Far East Air Forces – FEAF) – приготовились нанести удары по японским целям в Индокитае, Китае и даже самой метрополии (дальности бомбардировщиков Б-17 хватало для нанесения ударов по Токио), но в момент подготовки к вылету сами оказались застигнуты на своих аэродромах налетом дальних японских бомбардировщиков. В результате японской авиации удалось почти полностью уничтожить их прямо на аэродромах и устранить угрозу ударов по своим глубоким тылам.
Узнав некоторые подробности этой истории, президент Рузвельт принялся материться как портовый грузчик. Несмотря на то, что воздушное командование на Филиппинах было предупреждено о возможности внезапного удара японской авиации, подготовка к налету проводилась как в мирное время – совершенно открыто, без мер маскировки, истребительного прикрытия и развертывания дополнительных зенитных батарей. Кроме всего прочего, перегнанные из Соединенных Штатов бомбардировщики так и не удосужились перекрасить в защитный цвет, и их серебристая раскраска была очень хорошо заметна среди буйства филиппинских джунглей, а мелкокалиберные зенитные установки, прикрывающие аэродромы, имели недостаточную досягаемость по высоте. Но самой отвратительной была все же организационная сторона случившейся истории. Получив сообщение о том, что произошло на Гавайях и категорическое требование не допустить повторения чего-нибудь подобного, с наступлением утра, в восемь часов тридцать минут, командование FEAF подняло в воздух сильную истребительную группировку с приказом любой ценой отразить утренний налет японской авиации. Скорее всего, сработал штамп, что внезапное нападение непременно должно произойти рано утром.
Но время шло, а японцы не спешили появиться. Проведя в воздухе без толку два часа и полностью выработав горючее, истребители вернулись на аэродромы, после чего техники приступили к обслуживанию техники, а пилоты расселись по джипам и отправились на завтрак. На часах в этот момент было десять часов тридцать минут. Японская бомбардировочная армада, вылетевшая с Формозы в направлении филлипинских аэродромов, уже целый час находилась в воздухе, но американское командование об этом и не подозревало. В одиннадцать часов тяжелые бомбардировщики получили приказ готовиться к первому боевому вылету, и на стоянках Б-17 закипела бурная деятельность по заправке самолетов топливом и подвеске бомб.
Полчаса спустя, в одиннадцать тридцать, американские радары все-таки обнаружили приближающуюся японскую бомбардировочную армаду, но почему-то решили, что целью налета предполагаются столица Филиппин Манила, военно-морская база Кавита, или береговые укрепления и склады американской армии на полуострове Батаан. Почесав маковку от столь противоречивых выводов, командование FEAF разделило свои боеготовые истребительные силы на три части и отправило их на прикрытие объектов, которые, как оно полагало, находились под угрозой бомбардировки. При этом для прикрытия самих авиабаз не было оставлено ни единого готового к вылету истребителя. Примерно в полдень истребители улетели, а в двенадцать двадцать семь приближающаяся к аэродромам вражеская армада была уже слышна простым ухом и видна невооруженным глазом.
Вот тогда-то все и забегали, но было поздно. Японские средние бомбардировщики накрыли авиабазы бомбами с высоты в шесть тысяч метров, куда не доставала зенитная артиллерия. Напрасно тявкали «бофорсы» и «эрликоны», предназначенные для стрельбы вверх на два-три километра; все то, что они должны были прикрывать, оказалось уничтоженным первым же ударом. Но и это было еще не все. Вскоре в воздухе над авиабазами, подобно стаям разъяренных ос, появились «зеро» с красными кругами на крыльях – в ручном режиме, пушками, пулеметами и мелкими бомбами они устранили недоделки коврового бомбометания, искрошив отдельные уцелевшие самолеты и подавив зенитные орудия. В итоге, когда истребители, вылетевшие на прикрытие объектов, которым ничего не угрожало, спешно вернулись к родным аэродромам, они нашли их разоренными, сожженными и непригодными к дальнейшему базированию. Вот так японцы одержали вторую эпическую победу за первые сутки, а американская группировка на Филиппинах целиком лишилась истребительного прикрытия.
Именно по этому поводу в Вашингтоне и было назначено это до неприличия раннее совещание. Вопрос о том, что делать дальше и как громить Японию, из сугубо теоретической плоскости переходил в практическое состояние. Когда Рузвельт получил предупреждение, что его игры с поддразниванием японцев непременно кончатся войной, он подумал, что так все и должно быть, только врага надо встретить во всеоружии, отразить и уничтожить, а не допускать тяжелых потерь. Поводом же к войне может стать и не совсем удачное нападение японцев, когда врага быстро останавливают и гонят обратно. Но он просчитался. То есть все вышло так же, как и в другой истории, только значительно хуже: три удара по Перл-Харбору вместо одного и потеря авианосца «Лексингтон» вкупе с тяжелым крейсером «Чикаго» в качестве своего рода штрафного бонуса.
Некоторые обстоятельства заставляли Рузвельта подозревать, что японцы одним глазком тоже заглядывали в шпаргалку из будущего. Одним – это потому, что будь Япония полностью в курсе раскладов, сложившихся вокруг ситуации на Тихом океане, она ни за что не начала бы войну, а просто проигнорировала бы пресловутую ноту Халла и в первую очередь атаковала бы на Тихом океане голландские и британские территории. Долго голландцы с британцами не продержались бы, а Америка бы в войну так и не вступила, потому что изоляционистски настроенный Конгресс ни за что не дал бы президенту полномочий, необходимых для начала боевых действий. Сейчас этот вопрос был решен, но и цена за это решение оказалась значительно большая, чем было внесено в предварительную смету.
– Мистер Стимсон, – недовольным голосом произнес президент после некоторых размышлений, – вы можете объяснить, как так получилось, что мы, вооруженные знанием о грядущих событиях, изо всех сил готовились к японскому нападению, а в результате сыграли даже хуже, чем в прошлый раз, а японцы вели себя так нагло, как будто знали все наперед и не стесняясь использовали это знание для нанесения нам максимального ущерба?
– Э-э, мистер президент… – ответил военный министр, – наши генералы и адмиралы – самые упрямые и самоуверенные в мире. Они от рождения уверены, что им на их местах лучше нас известны все возможные обстоятельства, а полученные из Вашингтона советы и инструкции годятся только на то, чтобы сразу о них позабыть, запив добрым глотком виски. Что касается действий японцев, то я думаю, что их разведка могла что-то случайно разнюхать. Информация, передаваемая из Москвы, перебывала в руках у чертовой уймы народа, и среди них вполне мог оказаться японский агент или человек, непроизвольно снабдивший такого агента секретной информацией. Но и японцы, получив доступ к секрету, продолжали верить исключительно в то, во что им хотелось, а потому все-таки начали эту войну, а не прокатили нас на бобах.
– А если, – сказал министр ВМС Франклин Нокс, – утечка произошла непосредственно из Москвы? Я имею в виду, что, одновременно предупреждая нас, дядюшка Джо и его любимый племянник мистер Путин немного поделились информацией и с противной стороной… Правда, при этом я совершенно не понимаю, зачем им нужно было это делать. Ведь мы союзники – по крайней мере, до тех пор, пока в Германии жив и продолжает действовать этот плохой парень по имени Гитлер…
– Вот именно, – хмыкнул вице-президент Уоллес, – мы союзники, по крайней мере, до тех пор, а следовательно, не настоящие союзники, а лишь временные попутчики, будущие противники, а может, и враги. Ведь у нас, как и у наших кузенов, нет постоянных союзников и постоянных врагов, а есть только постоянные интересы. При этом, возможно, мистер Путин знает об этом на собственном опыте, ведь он живет в мире будущего, вместе с нашими потомками, которые могли натворить чего-то такого, что Америка и Россия стали смертельными врагами, а дядюшка Джо о таком будущем либо напрямую осведомлен, либо просто догадывается… Вспомните, как тридцать пять лет назад ваш дядя Теодор Рузвельт помогал маленькой Японии одержать верх над огромной Россией. И делал он это далеко не из филантропических побуждений, а лишь потому, что его об этом попросили весьма влиятельные люди, которые из поколения в поколение ненавидят русских. Вы думаете, что эти силы куда-то делись или стали менее влиятельны? Отнюдь нет. Они по-прежнему сильны, по-прежнему ненавидят русских и готовы перехватить у вас власть, как только настанет удобный момент…
– Мистер Уоллес, – пожал плечами Рузвельт, – я догадываюсь, о ком вы говорите. Но должен вам заметить, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется, а от небольшого ухудшения наших начальных позиций не изменится и результат в американо-японской войне. Революции у нас точно не будет, а при прочих равных экономическая мощь Соединенных штатов, раскрученная на полные обороты, рано или поздно сотрет японскую империю в порошок. При этом чем хуже будут эти самые начальные позиции, тем выше будет прибыль тех самых деловых кругов, на которых вы мне сейчас намекнули. В возникшей ситуации я скорее склонен винить как раз их. Как говорили старики-римляне, «ищи кому выгодно»…
– А как же тогда, – спросил министр ВМС, – японцам удалось обнаружить и атаковать обе наши авианосные группы? Ведь, как докладывает адмирал Хелси, у него возникло впечатление, будто японские субмарины их там специально ждали. И ведь точно – там, в прошлом мистера Путина, не было никаких атак на авианосцы…
– В прошлый раз, – опять пожал плечами Рузвельт, – все произошло сутками позже, когда наши корабли находились совсем в других местах. Возможно, что это случайное совпадение. А все из-за того, что японцы, узнав, что мы предупреждены, сдвинули дату своего нападения на сутки. Я попросил составить аналитическую записку, посвященную этому Ямамото, и выяснилось, что это не человек, а настоящий дьявол. Но уж точно чего он не будет делать – есть с рук у русских. Для этого он слишком гордый и умный.
– Возможно, – сказал госсекретарь Корделл Халл, – что дядюшка Джо или мистер Путин тут ни при чем, а утечка произошла на другом, сугубо частном уровне…
– Хватит болтать на эту тему, джентльмены, – резко произнес Рузвельт, – а то мы черт знает до чего договоримся. Пусть официальной версией нашего правительства будет утечка информации из одного из наших ведомств. Впрочем, сейчас нам следует не искать виновных, а думать о том, как с наименьшими потерями выйти из данного положения, а также наилучшим образом использовать сложившуюся ситуацию. Какие будут мнения по этому поводу?
– Тихоокеанскому флоту, – сказал вице-президент Уоллес, – точнее, тому, что от него осталось, нужен новый командующий. А нынешнего, как не справившегося со своими обязанностями, следует отозвать и как следует тряхнуть на тему того, с чего это он был уверен, что японцы «не посмеют». После всего, что случилось, Конгресс будет на нашей стороне и никаких препятствий в его отстранении не возникнет. Это надо же – получить заблаговременное предупреждение о нападении и так глупо и бездарно спустить все в клозет. Помнится, полгода назад у дяди Джо в аналогичной ситуации генералов без всякой жалости отправляли на электрический стул, хотя они никакого предупреждения и не получали… Быть может, встав перед фактом судебного преследования и смертного приговора, мистер Киммель будет более откровенен с людьми, которым предстоит расследовать это грязное и весьма зловонное дело.
– Сейчас, – сказал министр ВМС, – от Тихоокеанского флота осталось так мало, что это даже не стоит упоминания, и основу уцелевших сил составляет авианосная группа адмирала Хэлси. В отличие от Киммеля, это моряк, а не кабинетный шаркун, и если кто-то знает, что можно сделать для спасения ситуации на месте, так это он. В любом случае, если присылать человека со стороны, то он должен потратить время на изучение ситуации, а адмирал Хэлси уже находится в курсе всего происходящего…
– Франклин, – с серьезным видом спросил Рузвельт, – вы предлагаете назначить адмирала Хелси командующим Тихоокеанским флотом? Не слишком ли стремительная карьера?
– Я предлагаю, – сказал Франклин Нокс, – назначить его пока исполняющим должность командующего. Справится – дать временное звание адмирала и перевести в полноправные командующие. Не справится – прислать на смену подходящую кандидатуру, а адмирала Хелси отправить обратно командовать своими авианосцами. В любом случае после этого разгрома флот будет приходить в себя никак не меньше полугода, а то и побольше.
Немного подумав, Рузвельт нажал на кнопку электрического звонка, вызывающего пожилого слугу-филлипинца, который и катал коляску с президентом по Белому дому.
– Хорошо, джентльмены, – сказал он, – так мы и сделаем. Что же касается наших взаимоотношений с дядюшкой Джо и мистером Путиным, то давайте дождемся результатов визита в Москву моего специального представителя Гарри Гопкинса и моей супруги миссис Элеоноры Рузвельт. Если кто и способен привезти нам ответы на заданные здесь вопросы, так это только они. Но на сегодня наша встреча закончена, я устал. Мартин, отвези меня в спальню и передай, что я просил не беспокоить.

8 декабря 1941 года, Полдень. Баренцево море, горло Кольской губы, 20 морских миль к северу от Мурманска, тяжелый крейсер US Navy СА-31 «Огаста» (Augusta). 
Элеонора Рузвельт, супруга и единомышленница 32-го Президента США Франклина Делано Рузвельта 
Север России – это страшное место, зимой похожее на преддверие скандинавского ада Ниффельхейма. Сейчас полдень, но кругом черным-черно; и лишь горящие над головой звезды, сполохи полярного сияния, да горящее на горизонте прямо по курсу багровое закатное зарево освещают наш путь среди черных, никогда не замерзающих вод. Еще это место напоминает мне Стикс, реку мертвых: так и кажется, что сейчас из-за поворота выплывет старик Харон и потребует плату за перевоз. Рядом со мной на палубе крейсера стоит Гарри Гопкинс; когда он был в этих краях в прошлый раз, все было наоборот и вместо полярной ночи стоял полярный день. Против обыкновения, он собран и неразговорчив. Наверное, его одолевают те же самые мрачные мысли, что и меня.
Дело в том, что сегодня за завтраком всей команде линкора, и нам тоже, сообщили, что шестого декабря, без объявления войны и без предъявления дипломатических претензий, Японская империя произвела внезапное нападение на американские силы на Тихом океане. И если на Филиппинах число жертв относительно невелико (ведь пострадали только летчики на авиабазах), то в Перл-Харборе в результате японской бомбежки погибло не менее десяти тысяч военных и гражданских… Еще примерно столько же людей, которых никто не видел ни мертвыми, ни живыми, объявлены пропавшими без вести. В результате случившегося Америка теперь находятся в состоянии войны с Японией, а по всей ее территории объявлен траур по погибшим во время вероломного нападения.
Услышав об этом, мы все были в шоке и не понимали, как такое могло произойти. Сразу после завтрака состоялось заупокойное траурное богослужение. Команду крейсера выстроили на палубе и, пока капеллан читал заупокойные молитвы и взывал к Богу, прося о справедливости и милосердии, в голове моей отчаянными птицами бились мысли: «Так это все-таки произошло! Японцы разгромили нашу базу в Перл-Харборе… Чудовищное побоище состоялось… Состоялось, хотя никто не мог предположить подобного – ведь об этом предупреждали русские из будущего!»
После траурного богослужения я не могла найти себе места. Впрочем, на корабле практически все пребывали в похожем состоянии. Мне хотелось с кем-то поговорить, но я видела, что мой обычный собеседник Гопкинс не настроен вести беседы. Как только он узнал об этой страшной трагедии, он стал мрачно молчалив и задумчив, втягивать его именно сейчас в разговор было бы не вполне уместно. Наверное, он был осведомлен о тайной подоплеке этого дела гораздо больше моего, и поэтому так тяжело переживает случившееся. Может, я поговорю с ним позже…
Запершись, я ходила по своей каюте из конца в конец. Что я ощущала? Трудно сказать определенно. Скорбь, возмущение, гнев… Ведь это просто уму непостижимо – в Перл-Харборе погибло более десяти тысяч человек, и это только по предварительным подсчетам! И присутствовало еще одно чувство. Изумление – вот что окрашивало в определенные тона остальные мои эмоции. Да, изумление – потому что ЭТОГО не должно было случиться…
Я всегда умела вовремя брать себя в руки. Так произошло и на этот раз. Когда прошла первая острая реакция, я стала размышлять уже более холодно и отстраненно – только так можно было нащупать истину и найти случившемуся объяснение.
Я вспомнила тот разговор с мистером Гопкинсом неделю назад – он как раз обрисовывал мне ситуацию с Перл-Харбором. Я тогда не заострила внимания на его словах. Я была уверена, что Фрэнки постарается не допустить столь масштабной трагедии. Мало ли что думал самоуверенный болван Киммель – предупреждение русских из будущего должно было обусловить совершенно однозначную линию поведения президента. Но все вышло совсем не так… Фрэнки, похоже, не смог ничего добиться, и полученное нами предупреждение вообще никаким образом не повлияло на развитие событий…
Неужели Киммелю удалось убедить тех, от кого зависело его назначение, в том, что Фрэнки напрасно паникует и у японцев не хватит духа атаковать Соединенные Штаты? К сожалению, приходилось признать, что я мало вникала во взаимоотношения нашей страны с Японией, а также мало знала об интересе к этим отношениям со стороны различных политических и финансовых групп. Все это как-то ускользнуло из сферы моего внимания… А зря. Иначе я, возможно, смогла бы еще заранее повлиять на мужа, и беды удалось бы избежать… А впрочем, мне тоже не стоит быть такой самоуверенной. Ведь иногда Фрэнки тоже бывает бессилен, и случается это тогда, когда против него ополчаются интересы крупного капитала …
Мозг мой лихорадочно работал – и постепенно картина прояснялась. И по мере того как она прояснялась, мне было все страшней сформулировать верный вывод… Но от истины нельзя спрятаться. Она все равно однажды настигнет – и тогда будет еще больнее…
Итак, в Америке есть влиятельные силы, которым БЫЛО НУЖНО, чтобы это нападение состоялось. Мой муж, скорее всего, тоже был среди них, но он хотел, чтобы все прошло по мягкому варианту с минимумом жертв. С его точки зрения, предупреждение надо было использовать для того, чтобы отразить нападение и перейти в наступление на японские позиции. Но тем влиятельным силам такого варианта развития событий было совершенно недостаточно. Им нужна была великая трагедия, сакральная жертва с тысячами погибших американцев, чтобы у каждого мужчины от восточного до западного побережья глаза затмевало от ярости. Что может быть страшнее, чем огромная и сплоченная нация, обуреваемая жаждой возмездия? К тому же теперь уничтоженный в Перл-Харборе флот придется строить заново, а это предвещает просто астрономические прибыли для заинтересованных в этом финансовых воротил. Ведь каждый городской архитектор мечтает о пожаре, каждый стекольщик молит Господа о граде, и только страховая компания трясется, как Шейлок, над каждым никелем.
С адмиралом Киммелем наверняка все уже было решено и отрепетировано заранее, и эти люди, которых я даже не хочу называть людьми, не моргнув и глазом, принесли в жертву богу политической целесообразности жизни нескольких тысяч американских моряков… Только ради чего эта жертва? И это тоже понятно – ради будущего мирового господства… Но, Боже, о каком мировом господстве можно говорить, когда где-то на русской территории есть Врата, за которыми скрывается Россия Будущего?! Пока нам неведомы ни ее настоящее могущество, ни ее истинные цели и задачи, говорить о возможности достижения мирового господства мне кажется как минимум преждевременно и… опасно. Ведь мало кто понимает, что именно эта держава, проникшая в наш мир пока только «кончиком мизинца», в настоящий момент является основным актором мировой политики.
Достаточно вспомнить, как стремительно и жестоко ее солдаты разгромили Третий Рейх, между прочим, тоже претендующий на мировое господство. И то, что Гитлер до сих пор не добит в своем логове – только следствие того, что исторические процессы обладают определенной инерцией, и такую огромную силу, как германская армия, невозможно сломать ни за пару месяцев, ни за полгода. Но рано или поздно это случится – и тогда дядя Джо и мистер Путин оглянутся вокруг и спросят: «А кто это еще тут желает мирового господства?»
Именно поэтому главным вопросом, который поставил передо мной Фрэнки, отправляя в эту поездку, было: «Кто он, мистер Путин, и чего он хочет?» – потому что в одиночку дядя Джо и на десятую долю не так опасен, как в компании этого человека.
Ах, Фрэнки, Фрэнки, ведь и ты тоже не такой милый и хороший, каким хочешь казаться… Ведь тебя предупреждали, что твои дипломатические игры в отношении Японии (а самое главное, ультиматум Халла, составленный в самых недвусмысленных и уничижающих выражениях) приведут к тому, что японцы смогут сохранить лицо только через объявление войны Соединенным Штатам… Там, на Востоке, такие оскорбления обычно смывают кровью врага. Тебя предупредили, и все равно ты сделал все так же, как и в другой истории – предъявил ультиматум и дождался его результатов, то есть войны. Ты ведь тоже хотел этого – возможно, не в таком ужасном виде, как вышло, но все равно хотел. Война показалась тебе прекрасным выходом из той блестящей самоизоляции, в которую Америку загнала доктрина Монро. В то время когда другие страны сражаются за передел мира, отрывая себе жирные куски, Америка была вынуждена сидеть на своем континенте и только облизываться.
Так вот какой ты, Фрэнки… отчаянный… Ты воспринял предупреждение мистера Путина только как средство минимизировать наши потери в начале конфликта. Ты сделал на это ставку и… проиграл. Жертв среди американцев оказалось значительно больше, чем ты рассчитывал, и даже значительно больше, чем было в прошлом варианте истории. Но почему я рассуждаю о тебе в таких щадящих эпитетах? Ведь получается, что ты настоящее чудовище! Хитрый, хищный, беспринципный политикан, миллионами посылающий молодых американцев на смерть ради призрачных «национальных» интересов. Это именно на твоей совести жизни этих молодых ребят, что погибли в Перл-Харборе. Боже! Неужели ты и вправду на такое способен?! Не схожу ли я с ума?
Так, спокойно. Наверняка Фрэнки не представлял себе истинных последствий своей манипуляции. Он просто просчитался, не представляя, во что все выльется. Повод – вот единственное, что ему было нужно. Теперь повод применить к Японии силу у него, бесспорно, имеется, да только силе-то этой нанесен просто невообразимый ущерб… Понадобятся месяцы и, может быть, годы для того, чтобы восстановить потерянное. А если будет вскрыта подоплека происходящих событий, то может пострадать и политический авторитет Фрэнки. Кто же ему поверит, что он не хотел такого катастрофического результата и вообще действовал только из самых лучших намерений… Ведь, как говорится, благими побуждениями устлана дорога в ад – и ты уже сделал по ней несколько шагов.
Испытывая сильнейшее душевное волнение, пытаясь унять нервную дрожь, я полезла в карман за своим брелоком. Мне было необходимо сейчас же высказать «сидящему идолу» все, что я думаю. И вот он лежит передо мной на столе – неведомый ацтекский божок, так удивительно похожий на моего мужа, что это носит оттенок мистики… Руки идола чинно сложены на коленях, а лицо повернуто ко мне с выражением пренебрежительного внимания; кажется, одновременно он прислушивается к чему-то еще…
Фрэнки, Фрэнки! Что же ты наделал?! Как же ты теперь оправдаешься перед американским народом за тех солдат, что погибли так нелепо? В этом – твоя и только твоя вина. Ты лжец и лицемер… Ты намеренно подставил тех ребят, бросив их в огненный ад, для тебя ничего не стоило швырнуть их жизни на алтарь твоих амбиций – ты знал, что им придется погибнуть… Конечно, ты можешь ответить, что все произошло немного не так, как ты предполагал, в связи с чем жертв оказалось намного больше – но разве это снимает с тебя вину?
О, Фрэнки… Что теперь ждет нас, после всего того, что ты натворил? Мне кажется, отныне над Америкой будет висеть черная туча, которую уже ничем не развеешь… А что ты скажешь своим сыновьям? Тебе всегда было важно выглядеть перед ними порядочным человеком и патриотом… Как ты будешь смотреть им в глаза, и вообще – в глаза тех вдов и матерей, которых страшное горе застало так неожиданно, на фоне мирного и безоблачного существования? Ведь ты же знаешь, что не злобные японцы – нет, не они – ты, ты сам виноват в том, что произошло! Да, у тебя сейчас развязаны руки – общественность, охваченная «праведным гневом», начнет призывать к мщению, – но ведь это исключительно следствие твоих преднамеренных действий, а не только подлости и кровожадности японской нации! Японцы таковы, потому что такими их сделала жизнь на суровых бесплодных островах, но ты, Фрэнки, без зазрения совести манипулировал этими злыми детьми природы, и все, что они натворили, находится на твоей совести. Точно так же сейчас ты манипулируешь собственными согражданами, вызывая в них чувство благородной ярости. Ведь когда враг так злобен и коварен, по отношению к нему допустимо все, не так ли… Мне даже сложно представить, до каких пределов низости и жестокости могут опуститься наши американцы, если будут считать, что творят над подлыми японцами справедливое возмездие.
Фрэнки, ты все еще мечтаешь о мировом господстве для нашей Америки… Как не хочется тебе прощаться с этой сладкой грезой, даже несмотря на то, что русские из будущего уже вмешались в ход истории… Как же ты самонадеян! Что ж, я думаю, если бы все шло свои чередом, и не было бы вмешательства России из другого мира – твоя задумка вполне могла получиться. Но теперь… Теперь мне остается только воскликнуть: «Боже, спаси Америку!» Но мы с тобой в одной лодке, Фрэнки, и я тебя не оставлю одного расхлебывать последствия твоей глупости. Если будет надо, я готова на, все лишь бы спасти нашу страну…
Пройдет еще совсем немного времени, и «Огаста» прибудет в Мурманск. Правда, как говорил мистер Гопкинс, оттуда нам до Москвы еще ехать поездом никак не меньше двух суток. А потом – не знаю, как я этого добьюсь, – я обязательно должна попасть за Врата и встретиться с мистером Путиным. Только у него я смогу узнать ответы на все вопросы, которые так интересуют Фрэнки и от которых зависит жизнь или смерть нашей Америки.

9 декабря 1941 года, 10:55. Японская империя, Токио, Правительственный квартал Касумигасэки, Главный штаб Объединенного флота (Кайгун гунрэйбу). 
Присутствуют: 
Командующий Объединённым флотом – адмирал Исороку Ямамото;
Начальник Главного штаба флота – адмирал Нагано Осами.
В здании Главного штаба объединенного флота стоит тишина. Не то чтобы там никого нет, но служащие ступают почти бесшумно и разговаривают тихими голосами. Здесь творится политика, планируются победоносные операции и пишется история. Да-да, политика. Политические партии в императорской Японии – это фикция, ширма из бамбуковых реек и рисовой бумаги. Настоящую политику определяют две крупнейшие корпорации, Армия и Флот, ведущие между собой непримиримое противоборство, и арбитр над ними – только сам божественный Тэнно. И хоть у официальной власти сейчас находится представитель Армии, генерал Тодзио, совсем недавно Флот одержал важнейшую политическую победу, рассеяв надежды Госпожи Армии, что дальнейшая экспансия Японии пойдет по так называемому «северному пути».
Совершенное же безумие, господа! Двадцать лет назад Госпожа Армия, пытавшаяся завоевать беззащитную, казалось бы, Сибирь, просто сбежала от плохо вооруженных русских партизан, едва на горизонте замаячили штыки регулярных большевистских формирований из Центральной России. Еще раньше была тяжелейшая война с Российской империей за контроль над Квантунской областью и Кореей, победа в которой была вымучена Госпожой Армией только огромным количеством жертв. Планировали легкую прогулку, а получили тяжелое кровавое побоище, стоившее маленькой Японии жизней трехсот тысяч солдат и офицеров. Флот свою задачу выполнил с блеском, Цусимское сражение поставило крест на русском военно-морском могуществе, а вот на сопках Маньчжурии и при штурме Порт-Артура все висело на волоске.
Будь у русских другой император, все могло кончиться печально, несмотря на все победы флота. В сопках Маньчжурии броненосцы и крейсера – это только призраки на горизонте, там все решает самурайское упорство бойцов, которого русским не занимать. То же самое показал недавний инцидент при Номонкане, а именно: что продвижение в северном направлении будет стоить таких жертв, которые Империя Ниппон никак не может себе позволить. Да что там русские; Госпожа Армия вот уже четыре года никак не может справиться с китайскими бездельниками…
Именно поэтому император Хирохито после длительных размышлений решил, что Япония будет расширяться не на север, а на юг, в сторону теплых тропических морей, где белые европейские колонизаторы держат в рабстве тихих покладистых туземцев.
Но такое решение не одобрили в Лондоне и Вашингтоне. Вчерашние друзья, помогавшие становлению Империи Восходящего Солнца, обнаружив, что Япония уходит с «северного пути», тут же стали ее врагами. Продвижение японских интересов во Французский Индокитай (а на самом деле его прямой военный захват) англосаксонские державы сочли за крайне недружественный шаг, после чего последовали экономические санкции.
В 1940 году, сразу после того, как Японская армия заняла Французский Индокитай, американское правительство запретила экспортировать в Японию станки, оборудование, машины, самолеты и авиационный бензин, а в июле 1941 года, после нападения Гитлера на СССР, был запрещен и экспорт сырой нефти. И если по первоначальному плану в Токио планировали прибрать к рукам только выморочную голландскую Ост-Индию вместе с нефтяными месторождениями и плантациями каучуковых деревьев, так необходимыми японской экономике, то после введения американских экономических санкций встал вопрос: «все или ничего».
В японском правительстве полагали, что на захват Голландской Ост-Индии янки и лайми непременно ответят объявлением войны. Ведь после захвата ост-индийских нефтяных месторождений Япония обретет невосприимчивость к американскому санкционному экономическому диктату, и после этого привести ее к покорности можно будет только силой оружия. В случае внезапной американской агрессии Страна Восходящего Солнца, была бы вынуждена сражаться против янки в гораздо худших условиях, как если бы война началась по ее инициативе. Таким образом, с момента введения экономических санкций наступательная война против США становилась для Японии все более вероятной, а с момента получения ноты Халла, неожиданно последовавшей вместо ожидавшегося благополучного завершения американо-японских переговоров, превращалась в неизбежность.
Правда, при этом оставались два пути ведения такой войны. Первый – оборонительная война, в которой японский флот, как слабейший, сражался бы с атакующими янки в своих водах, на заранее подготовленной минно-артиллерийской позиции и при поддержке береговой авиации (именно к такой войне готовился адмирал Киммель). Игра от обороны, конечно, сводила риски к минимуму, но при этом оставляла инициативу противнику, что было чревато внезапным нападением в тот момент, когда японский флот будет очень сильно занят в другом месте. А американские бомбардировщики обладали вполне достаточным радиусом действия, чтобы, взлетая с филиппинских аэродромов, сбрасывать бомбы на Токио. Сторонником такого вида ведения боевых действий был присутствующий здесь начальник штаба Объединенного флота адмирал Нагано Осами, и это при том, что он одновременно был еще и сторонником как раз южного пути продвижения.
Командующий Объединенным флотом адмирал Ямамото, напротив, предпочел бы дерзкие наступательные действия, которые сразу разрушат довоенные планы противника и вынудят его отчаянно обороняться, вместо того чтобы нападать на японские территории. Атака на Перл-Харбор – это его идея в стиле тактики великого адмирала Того. Он сделал ставку на наступательную стратегию – и победил. При этом, если набег японских миноносцев на Порт-Артур в самой завязке русско-японской войны только чуть пощипал русский флот, не потопив ни одного боевого корабля, то удар палубной авиации по Перл-Харбору почти полностью уничтожил базирующиеся там американские военно-морские силы. Теперь японскому флоту на Тихом океане на какое-то время обеспечено безоговорочное господство, что наверняка позволит создать вокруг Метрополии определенный «радиус безопасности» и подгрести под себя самую ценную недвижимость, вреде уже упомянутой Голландской Ост-Индии.
А дальше задача тоже не решалась. Наступательная стратегия была более выгодна, чем оборонительная, но настоящая победа в войне могла наступить только в том случае, если бы Америка сама отказалась от продолжения борьбы, не прибегнув к своему главному козырю – непревзойденной экономической мощи и многочисленному населению. А вот на это надеяться было никак нельзя: разъяренные янки наверняка сделают все, чтобы полностью уничтожить тех, кто с самого начала войны сумел макнуть их мордой в грязь, и не один раз. Удар, спланированный Ямамото, получился для них не только болезненным, но и унизительным, и теперь они изо всех сил будут стараться уничтожить Японскую империю. Для того, чтобы выработать наиболее приемлемую стратегию, и сошлись в этой комнате два адмирала, которые в обычной жизни выказывали друг к другу полную нетерпимость.
Но первым делом адмирал Нагано поздравил своего оппонента-начальника с успешно проведенной операцией. Мол, я был не прав, примите мои извинения и искренние восхищения, и прочее бла-бла-бла-бла… и все это с типично японскими реверансами и раскланиваниями. И хоть оба собеседника носили одинаковые звания и занимали сопоставимые должности, адмирал Нагано понимал, что замена ему в любой момент найдется, а вот адмирал Ямамомо существует в единственном числе… Зато главнокомандующий, как и все по-настоящему великие люди, был выше подобных мелочей. Сейчас его интересовало другое.
Удачно начать войну – это только часть дела; удачно ее закончить в условиях, когда за противником подавляющий промышленный перевес, будет значительно тяжелее. Сейчас, когда враг подавлен и деморализован первыми неудачами, необходимо стремительное безоглядное наступление. Но людские и материальные ресурсы страны Восходящего солнца отнюдь не безграничны. Неизбежно наступит такой момент, когда это наступление захлебнется, столкнувшись с возросшим сопротивлением и нехваткой сил для дальнейшего продвижения вперед. Где та граница, за которой следует остановиться, чтобы перейти к обороне, и в каком направлении рациональнее всего будет продвигаться, чтобы не расходовать попусту драгоценные ресурсы?
– Несомненно, – сказал Ямамото адмиралу Нагано, – как и планировалось до войны, первый удар следует нанести по Филиппинам, Голландской Ост-Индии, Британскому Борнео, Малайе и Сингапуру. Этот регион имеет для Империи важное геополитическое и ресурсное значение и потому он должен быть захвачен как можно скорее. Японская промышленность нуждается в каучуке, оловянной руде и нефти. Крайняя точка продвижения – остров Тимор, который станет оборонительным редутом против любых попыток гайдзинов отбить обратно наши приобретения…
– Исороку-сама, – спросил удивленный адмирал Нагано, – а как же Новая Гвинея, Новая Британия и Соломоновы острова, захват которых по предвоенным планам должен был следовать за Голландской Ост-Индией?
– Остров Новая Британия, с авиабазой Рабаул, – жестко ответил Ямамото, – брать необходимо в обязательном порядке, остальное нет. Дальнейшую активность в этом направлении стоит только имитировать в порядке дезинформации, чтобы ввести противника в заблуждение…
– Но, Исороку-сама, – воскликнул адмирал Нагано, – наши предвоенные планы предусматривали совсем другой порядок операций…
– Нагано-сама, – сказал Исороку Ямамото, – вы видели, как ловят мух на липкую бумагу? Так вот, Новая Гвинея и Соломоновы острова – это как раз такая большая липучка, только прилипнуть к ней должны не мухи, а японские солдаты. Эти огромные, труднодоступные территории с небольшим количеством пригодных для освоения ресурсов можно было бы использовать как промежуточный этап при высадке на территорию Австралии, но, к сожалению или к счастью, для операции подобного масштаба у нас недостаточно солдат и десантного тоннажа. Госпожа Армия никак не может вытянуть свои ноги из китайского болота, и замахиваться в таких условиях на Австралию – совершеннейшее безумие…
Видя, что главнокомандующий еще не закончил свое высказывание, адмирал Нагано продолжал почтительно молчать.
– Все наши операции в Южных морях, – продолжил адмирал Ямамото, – следует завершить к концу марта будущего года, после чего ударные соединения необходимо сконцентрировать в Метрополии для подготовки операций второго этапа войны. Оборона достигнутых рубежей при этом должна быть возложена на береговую авиацию и армейские подразделения… Пусть враг думает, что мы готовимся к атаке Порт-Морсби или острова Бугенвиль и концентрирует там свои силы. На самом деле мы появимся в другом месте и нанесем ему внезапный уничтожающий удар там, где он нас не ждет…
Выдержав паузу, главнокомандующий заговорил вновь:
– Нанеся внезапный удар по Перл-Харбору, мы ослабили, дезорганизовали и деморализовали американский флот, и теперь можем рассчитывать, что в течение ближайших четырех месяцев он полностью выпадет из игры и не будет мешать нам овладеть южным ресурсным регионом. Но это еще не конец партии. За четыре месяца янки оправятся, подтянут корабли из Атлантики, подвезут снабжение, отремонтируют портовую инфраструктуру и будут готовы укусить нас в самом подходящем для этого месте – в расчете на то, что наши силы распылены по южным морям и не способны парировать их удар. А мы в это время, собрав все силы в кулак и мобилизовав сэкономленные людские ресурсы, еще раз ударим по Перл-Харбору, на этот раз исходя из необходимости захватить и удержать этот важнейший стратегический пункт. Можно сказать, кто владеет Гавайями, тот владеет и Тихим океаном.
– Исороку-сама, – покачал головой адмирал Нагано, – это очень рискованный план…
– Да, Нагано-сама, – утвердительно кивнув, ответил Ямамото, – рискованный. Но вся проблема в том, что остальные планы просто безнадежны. Если мы будем воевать по правилам, то через два-три года нас неизбежно сомнут. Вместо потопленных нашей авиацией в Перл-Харборе восьми устаревших линкоров времен прошлой войны, в строй у янки через три года войдут десять новейших сверхлинкоров – и это только те, что уже находятся в достройке или стоят на стапелях. Но кому после Перл-Харбора будут интересны эти плавучие мишени для палубных торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков? Владыками моря отныне становятся авианосцы, и против наших шести нынешних единиц американцы за тот же срок с легкостью по самым новейшим проектам построят тридцать или пятьдесят своих.
Выслушав эти слова, адмирал Нагано не стал высказывать недоверия, а, ничего не говоря, только сложил на груди руки, будто выражая свою покорность злой судьбе.
– Бороться с этой мощью, – продолжил Ямамото, – можно, только удерживая ее на дальнем расстоянии при помощи береговой авиации, базирующейся в ключевых точках Тихого океана, а ударное соединение адмирала Нагумо при этом будет метаться от одного такого пункта к другому, обещая врагу неприемлемые потери. И только при такой тактике у нас есть небольшая надежда на то, что война для Японской империи закончится не сокрушительным поражением, а неким почетным миром, который даст нам возможность перевести дух и подготовиться к следующему раунду борьбы зав наше будущее…
Уже позже, садясь в машину, чтобы ехать домой, адмирал Ямамото подумал, что не сказал адмиралу Нагано об одном, возможно, самом главном, факторе. После того как русские – большевики и те, что пришли в этот мир из-за Врат – покончат в Европе с Германией, они переведут дух и обязательно начнут оглядываться в поисках нового врага. Вряд ли этим врагом станут их недавние союзники англосаксы, зато счет к Японской империи у русских длинный и кровавый. Пусть у Советской России нет большого военного флота, а через Врата, как докладывает разведка, можно протащить разве что торпедный катер, но союз двух Россий представляет собой в этом мире величайшую неодолимую силу, которой бессмысленно противиться – так же, как бесполезно выходить на бой с тайфуном, цунами, землетрясением и извержением вулкана. Эти явления невозможно победить, а можно только избежать или переждать. И чтобы эта ситуация не стала неожиданностью, необходимо снова посылать в Москву капитана первого ранга Ямагучи с заданием войти в контакт с командованием русской группировки из иного времени, чтобы хотя бы установить точки соприкосновения и узнать, как это командование относится к японцам, а как – к англичанам и американцам. Ведь не просто же так эти потусторонние русские решили помочь Японской Империи гораздо осмысленней провести первый этап войны против янки. Хотя кто их знает, этих непознаваемых потусторонних демонов… Сегодня они тебе помогают, а завтра с такой же легкостью погубят твою душу.

9 декабря 1941 года, 12:35 СЕ. Восточная Пруссия, окрестности Растенбурга, главная ставка Гитлера «Вольфшанце», бункер фюрера. 
Узнав, что Японская империя совершила нападение на американскую базу Перл-Харбор, фюрер германской нации на какое-то время впал в сильное возбуждение. Первым его побуждением было тоже объявить войну Соединенным штатам и тем самым поддержать союзника по Антикоминтерновскому пакту. Случайно оказавшийся при этом Борман, который после катастрофического бомбового удара старался не оставлять Гитлера надолго в одиночестве, только мысленно покрутил пальцем у виска. Ничего более дурацкого в такой ситуации придумать было нельзя. А Гитлер, забыв, что он не перед толпой преданных сторонников, а всего лишь перед Борманом и секретаршами-стенографистками, фиксирующими каждый произнесенный звук, продолжал развивать свою мысль, бурно жестикулируя и трясясь от возбуждения.
– Мой добрый Мартин, – говорил Гитлер, обращаясь к Борману, – во всем виноват этот пройдоха Рузвельт. Японский посол господин Осима сказал мне, что именно его действия привели к началу войны. Доблестные японские воины просто вынуждены были напасть на Америку, потому что защищались от развязанной против них американской экономической войны. Не имея храбрости действовать силой оружия, американские плутократы пускают в ход экономические санкции, нефтяное эмбарго, отзыв кредитов и замораживание счетов в своих банках. Если Америка не хотела продавать Японии нефть, то та, ради своего спасения, имела право взять ее силой, а в случае угрозы начала войны произвести на американцев превентивное нападение…
Вспомни о том, что американский Госдепартамент признал законными представителями своих стран бездомные и безвластные кучки греческих, польских, норвежских, датских, французских и югославских эмигрантов, игнорируя то, что в этих странах имеются законные власти. Эти так называемые правительства в изгнании, которых на родине никто не знает и знать не хочет. Вспомни, как американские эмиссары подстрекали в Софии и Белграде антигерманские перевороты, обещали финансовую поддержку и поставки оружия. Вспомни и о том, что господин Рузвельт обещал никогда и ни за что не признавать переделку Европейских границ, в том числе и возвращение в состав Рейха украденных у него по версальскому договору Эльзаса и Лотарингии. Хотя мы, собственно, и не беспокоимся относительно того, признает ли президент Соединённых Штатов европейские границы. Нам это все равно. Нерушимость германских границ основана только на силе германского оружия, а не на том, признал их господин Рузвельт или нет.
А еще, о Мартин, вспомни о том отвратительном негативном отношении, какое американские власти проявляют к Германской империи, несмотря на свой пресловутый нейтралитет. Соединенные Штаты поставляют свои самолеты в британские военно-воздушные силы, американские летчики служат в Британии инструкторами и обучают местный персонал. Американские военные корабли помогают британскому флоту захватывать в Атлантике германские торговые суда и топить германские подводные лодки, а американские эсминцы сопровождают британские конвои, имея приказ открывать огонь по германским и итальянским военным кораблям. Вспомни о замороженных счетах югославского, датского, греческого, польского, французского, норвежского правительств, якобы из опасения того, что эти деньги будут присвоены Германией. Более того, президент так называемой нейтральной страны приказал заморозить и германские активы, потребовал отозвать германских консулов и закрыть консульства. Он также потребовал закрытия в Америке германского агентства печати «Транс-океан», Германской информационной библиотеки и офиса Германских имперских железнодорожных сообщений…
А вся причина в том, что так называемый «Мозговой трест», который служит американскому президенту, вышел из тех социальных слоёв, с которыми мы в Германии боремся, как с паразитами человечества. И это неудивительно, если каждому ясно, что эти интеллектуалы, которых он призвал себе на помощь (или, точнее, которые поставили его президентом) – евреи, заинтересованные только в разложении общества и беспорядках. Они уверовали, что настал их час, чтобы уготовить нам ту же судьбу, что и Советской России, на последствия чего мы взираем с ужасом. Нам из первых рук известно, что такое еврейский рай на земле. Миллионы германских солдат лично видели землю, на которой международное еврейство уничтожало людей и разрушало собственность. Мы ничуть не удивлены, что англо-американский, еврейский и капиталистический мир объединился с большевизмом. В нашей стране мы всегда находили их в таком же союзе. Но мы успешно боремся против них здесь, в Германии, и после четырнадцати лет борьбы окончательно уничтожили наших врагов.
В то время как национал-социалистическая Германия предпринимала меры против финансовых спекуляций, при Рузвельте они процветали. Законодательство Рузвельта, связанное с так называемым «Новым Курсом», оказалось недееспособным, и, следовательно, продолжение этой экономической политики привело бы к краху его президентства еще в мирное время, несмотря на все диалектическое мастерство этого человека. Война – вот единственный инструмент, который может спасти его от катастрофы. Сначала он подстрекает к войне, затем фальсифицирует ее причины, затем, прикрываясь христианским лицемерием, медленно, но верно ведет свою страну к войне, привлекая Господа Бога в свидетели праведности своего нападения, – обычная манера старого масона. Несмотря на множество невыносимых провокаций президента Рузвельта, мы терпеливо пытались предотвратить расширение войны и поддерживать отношения с Соединёнными Штатами. Но теперь наше терпение лопнуло – и мы, всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами, до победного конца будем вести войну, в которую нас вовлекли Соединённые Штаты Америки и Британия…
Выговорившись до конца, фюрер германской нации взял из рук стенографистки высокий запотевший стакан из тонкого стекла и принялся большими глотками пить ледяную родниковую воду. Глядя на своего вождя, Борман подумал, что, может быть, все дело было в том, что после еще одного эпического поражения, разгрома большевиками группы армий «Север», потери Риги и установлении линии фронта по Западной Двине Адольф Гитлер оказался, э-э-э, несколько нездоров душевно. Одно дело – толкать такую лабуду перед депутатами Рейхстага, которые поверят всему, что скажет этот человек, и совсем другое – говорить все это своему верному соратнику, которому не требуется пудрить мозги, потому что он и так знает все обо всем, как оно есть на самом деле.
Да, трудно остаться в ясном уме и твердой памяти, когда пришельцы из другого мира снова вырвали из рядов вермахта полмиллиона немецких солдат и офицеров, которые оказались убиты или попали в плен. А если вспомнить об отчаянных боях, что до сих пор кипят на рубеже Березины, об окруженных и истощенных немецких войсках, стиснутых тугой петлей окружения под Новоржевом, Псковом и Пярну, об огромной территории, вернувшейся под власть большевиков, о стремительных и недосягаемых бомбардировщиках пришельцев из другого мира, медленно, но необратимо разрушающих транспорт и промышленность Рейха – становится понятно, что в таких условиях объявлять войну Америке не только опасно, но и бессмысленно.
Американцы просто не успеют встать в очередь, как все будет кончено. Напротив, пока еще ничего не предрешено, стоило бы сыграть на нелюбви американских элит к большевизму, вспомнить о том, что англосаксы, так же, как и немцы, относятся к германской расе; и если не протянуть руку помощи, то хотя бы проявить сочувствие. Ведь оно совсем ничего не стоит, зато может быть достаточно высоко оценено. А японцы… идут они к черту, эти узкоглазые макаки. Напали бы они на Большевистскую Россию – вот это была бы настоящая помощь изнемогающему в борьбе Рейху. Так называемый союзник, который на этой войне сражается исключительно за свои интересы, должен и к самому себе ожидать такого же отношения. Зато улучшение отношений с Америкой позволит рассчитывать как на посредничество в заключении мира с Британией, так, в перспективе, на американскую военную помощь Германии, изнемогающей в борьбе с мировым большевизмом и ужасными русскими пришельцами из иного мира, ненавидящими европейскую цивилизацию…
– Мой фюрер, – вкрадчиво сказал Борман отставившему стакан Гитлеру, – я понял бы ваш энтузиазм, если бы господин Осима известил вас о том, что Японская империя объявила войну большевикам, в борьбе с которыми денно и нощно изнемогают наши солдаты. Скажите, каким образом война, объявленная Америке, поможет нам вести борьбу на Восточном фронте? Возможно, тем, что оказавшись в состоянии войны с Германией, Рузвельт получит великолепный повод разместить в Британии свои тяжелые бомбардировщики, чтобы те поскорее добили наш Рейх и дали возможность подписать новую Версальскую капитуляцию. После этого немцы сочтут за счастье, если их просто не перебьют на бойне как баранов, исполняя план американского министра финансов господина Моргентау, требующего физического уничтожения германской нации…
– Да, мой добрый Мартин, действительно, – сказал озадаченный Гитлер, – ты правильно сказал, что наша первоочередная задача – это борьба с большевизмом. И что же нам делать, если наш азиатский союзник объявил войну не тому, кому на самом деле следовало ее объявлять?
– Такой союзник как Япония, – ответил Борман, – крайне ненадежен. Японцы относятся не к белой арийской, а к желтой монголоидной расе, отродью диких азиатских обезьян, а американцы и англичане, собственно, наоборот. Японцы никогда не держат своего слова: сколько раз они с улыбкой на лице разрывали подписанные договора, объявляя войну вчерашнему союзнику. Ведь, сказать честно, сорок лет назад, без влияния и мощи Соединенных Штатов и Британии, Японская империя просто не могла бы набрать ту силу, которую она имеет теперь. И что мы видим? Японцам понравились британские и американские колонии, и они объявили их хозяевам войну. Не будет ли так и с Германией, которой еще придется пожалеть о проявленном в ее отношении азиатском коварстве?
– Хорошо, мой добрый Мартин, – сказал совсем запутанный Гитлер, – и что же ты посоветуешь мне сделать? Объявить войну Японии?!
– Совсем нет, – покачал головой Борман, – не надо никому объявлять войну. Для начала требуется немного сочувствия, ведь под бомбами злобных азиатов погибли прекрасные представители белой арийской нации. Можно будет сказать, что мы скорбим о том, что так получилось, что японцы действовали без нашего ведома и что в Германии по этому поводу будет объявлен траур… Посмотрим, как поведут себя Рузвельт и его свора, если мы вместо объявления войны протянем Америке руку дружбы…

10 декабря 1941 года – 11 августа 2018 года, окрестности деревни Красновичи, Унечского района, Брянской области. 
Первый эшелон с интернированными солдатами германского второго армейского корпуса прибыл на тупиковую и пока безымянную станцию в окрестностях Красновичей десятого декабря. Несмотря на то, что уже было полдевятого утра, из-за зимнего времени и низкой обложной облачности только-только занимался тусклый серый рассвет, в неверном свете которого черная поглощающая свет громада портала, исходящая тонкими струйками пара, выглядела особенно мрачно и угрожающе. Настроение у солдат и офицеров было подавленным. Решение их командующего сдаться на милость русских из будущего, потребовав репатриации в Германию двадцать первого века, казалось им как минимум авантюрой. Ведь именно «марсиане» поставили германскую армию в бедственное положение и причинили неимоверные страдания немецким солдатам. Именно они, русские из будущего, были той силой, которая в страшных жерновах перемолола тевтонскую ярость и сломала наступательный порыв блицкрига.
И хоть непосредственно с самими «марсианами» части второго армейского корпуса еще не сталкивались, байки в солдатской среде о них ходили самые невероятные. Говорили, что эти порождения ада с красными, как угли, глазами ночью в полной темноте видят будто днем, что обычной пулей их не убьешь, и что они невероятно жестоки и не берут пленных, а под масками у них нет лиц, а только пустота… Поговаривали, что граф, то есть командующий корпусом генерал от инфантерии Вальтер фон Брокдорф-Алефельд, пообещал «марсианам» продать им свою бессмертную душу, лишь бы его солдатам и офицерам сохранили жизнь – и именно поэтому немецких раненых не перестреляли по-быстрому (как это сделали бы немцы с русскими пленными), а со всей возможной аккуратностью погрузили в огромные четырехмоторные санитарные самолеты, один вид которых внушал опасливое почтение, и отправили в неизвестном направлении. Некоторые стали было говорить, что их кригскамрадов отправили на смерть, но на них цыкнули. Сложилась у «марсиан» определенная репутация. Если они забрасывают тебя листовками, в которых написано «вы все умрете», то все – беги к капеллану исповедоваться и причащаться; а если говорят, что отправляют в госпиталь, то это значит, действительно везут в госпиталь и будут лечить, а не как это обычно бывает с русскими пленными в германской армии…
После того как раненые были отправлены по воздуху, основную массу разоруженных немецких солдат стали грузить в эшелоны и отправлять туда, где, по словам сопровождающих, им предстояло пересечь грань между мирами и попасть в далекий 2018 год. А дальше последовало путешествие на поезде в трескучий мороз по бескрайним русским просторам, где по обе стороны от железнодорожных путей только заваленные снегом леса – вроде тех, в которых корпус провоевал всю Восточную кампанию (относительно цивилизованная Прибалтика быстро осталась позади). Летом тут немецкого солдата подстерегают бездонные болота и тучи злых комаров, от которых не избавиться с помощью гвоздичного масла, а зимой эти леса оказываются засыпанными снегом по пояс, а морозы способны проморозить человека до костей (зима 1941-42 годов выдалась особенно суровой). Культурные цивилизованные европейцы в таких ужасных местах жить не могут; выносят такие откровенно адские условия только такие дикари как русские, и то только немногие, потому что в тех местах, где довелось воевать солдатам второго армейского корпуса, населенных пунктов мало.
Правда, по мере того как эшелон с интернированными солдатами и офицерами приближался к цели, местность вокруг становилась все более цивилизованной. Среди лесов стали попадаться проплешины полей, все чаще встречались большие деревни или небольшие городки. Но это были далеко не все особенности пейзажа. Летом в этих краях гремела ожесточенная Смоленская битва, когда большевистские войска и ударные части «марсиан» остановили и разгромили лучшие части подвижных соединений вермахта, и теперь следы тех яростных боев то тут, то там виднелись по обе стороны от железнодорожного пути. Иногда это были немецкие солдатские кладбища с ровными рядами аккуратных березовых крестов, а иногда – кучи битой и искореженной немецкой техники, которую явно приготовили к отправке на переплавку. Возможно, именно поэтому настрой в эшелоне носил такой похоронный оттенок. У сражавшихся тут в августе-сентябре кригскамрадов, попавших под удар разъяренных «марсиан», не было даже малейшего шанса на выживание.
Добавляло мрачных предчувствий и враждебно-отстраненное отношение сопровождавшего эшелон конвоя «марсиан». Нет, эти закованные в тяжелые доспехи суровые воины, лица которых закрывали маски, требовались не для того, чтобы предотвращать побеги. Немецких солдат и офицеров предупредили, что любой из них может бежать в любое время, и гнаться за ним никто не будет, но только пусть потом беглец, оказавшийся в застенках «Смерша» или в руках злых местных жителей, пеняет только на себя. «Марсианский» конвой был необходим для того, чтобы обозначать принадлежность эшелона к Экспедиционному корпусу, что дает ему права экстерриториальности, а также для предотвращения инцидентов с представителями местной власти, в том числе с чересчур ретивыми сотрудниками НКВД.
В то же время находившийся в том же эшелоне генерал от инфантерии Вальтер фон Брокдорф-Алефельд пребывал во вполне сносном состоянии духа и даже старался приободрить своих подчиненных. При этом никто не знал, что этот совсем еще не старый пятидесятитрехлетний человек испытывает ужасные ревматические боли, особенно обострившиеся у него с началом русской зимы. А он страдал, мучился и не подавал виду, чтобы все подчиненные видели, какой у них бодрый и деятельный командующий. Генерал терпел боли, почти не прибегая к лекарствам, в том числе и потому, что не хотел становиться наркоманом подобно Герингу. На то время единственным сильным болеутоляющим в Европе был морфий, а с этим веществом шутки плохи, зависимость от инъекций проявляется почти сразу. И неизвестно еще, что хуже: постоянно терпеть боль или же попадать в зависимость от очередного укола или таблетки.
И вот сейчас, разглядывая темную громаду, угрюмо возвышающуюся на фоне постепенно светлеющего серого неба, вслушиваясь в странные, ни на что не похожие, звуки расположенного поблизости аэродрома «марсиан», генерал ощущал странную смесь волнения и усталости. Он, как Моисей, подвел свой народ к окраине безжизненной пустыни, но мир, скрывающийся за этой мрачной громадой, являлся для него полной неизвестностью. Восемьдесят лет тому вперед… Он знал, что Германия, пусть и с несколько уменьшившейся территорией, урезанная в пользу Польши, Франции и Чехословакии, все еще существует на карте Европы, но не мог представить себе, какой стал его Фатерлянд за эту пропасть лет. Аристократ и монархист, он с тяжелым чувством в душе предполагал, что раз в Германии не была реставрирована монархия, он может увидеть некую реинкарнацию Веймарской республики – то есть самую гадкую и продажную вариацию государственного устройства, какая только может существовать в этой стране.
Тут надо сказать, что Вальтер фон Брокдорф-Алефельд никогда не был убежденным нацистом (и неубежденным тоже), и всю свою карьеру служил Германии, а не кайзеру и фюреру. История с заговором тридцать восьмого года сошла ему с рук только потому, что Гитлер, опьяненный успехом своего Мюнхенского шантажа, не стал обращать на заговорщиков серьезного внимания. В противном случае ему пришлось бы вырубить как раз ту лучшую часть военной касты, которую он планировал поставить на острие будущей войны. Но служа Германии, честный служака тем самым покрывал те зверства и преступления, какие творил в оккупированной Европе нацистский режим. Возможность капитулировать не перед большевиками, а перед пришельцами из будущего воспринималась им как своего рода достойный выход из нравственно сомнительной ситуации. Теперь он будет служить Германии без Гитлера и, более того, спасет от страшной гибели своих подчиненных. Но тут, на пороге вечности, его вдруг охватили смутные сомнения, как примут на ТОЙ стороне его поступок и не назовут ли его предателем германской нации.
Но думать об этом было уже некогда. Последовала команда взять вещи и покинуть вагоны, и пришлось генералу от инфантерии брать маленький чемоданчик с самыми важными вещами и выходить на двадцатиградусный мороз. Правда, позади него дюжий денщик, пыхтя как паровоз, тащил два огромных чемодана, но это же такая мелочь, которая не заслуживает никакого внимания. И если конвоирам из будущего в их теплом обмундировании и оцеплению из НКВДШников в полушубках, ватных штанах и валенках морозец на улице казался легким, то немецким зольдатенам в тонких шинелишках из эрзац-сукна приходилось значительно хуже. Но долго морозить их не стали, и, как только притопывающая и хлопающая себя по бокам колонна была сформирована, интернированных немцев повели навстречу их судьбе.
Черная громада Врат встретила их ощутимо веющим навстречу теплым воздухом, тишиной и мраком, в котором вяз слабый свет цепочки электрических фонарей. Казалось люди брели в полной темноте, и только цепочка тусклых огоньков, протянувшаяся от одного мира к другому, связывала их с реальностью. Но с каждым шагом становилось все теплее и теплее; вот позабыты прихлопывания по бокам, а вот уже самые отчаянные расстегнули воротники шинелей. И чем дальше шагала колонна интернированных, тем теплее становился дующий навстречу воздух. И вот уже у некоторых расстегнуты не только воротники, но и сами шинели. Жарко…
Но это тепло было единственным следствием продвижения по тоннелю между мирами. Никакого света в конце видно не было. Казалось, люди будут вечно брести в этой вязкой черноте… Но вот где-то впереди, будто бы за поворотом, замаячил некое слабое холодное зарево, совсем не похожее на дневной свет. Вскоре загадка разрешилась самым неожиданным образом. Черный туннель кончился, и колонна вышла под безлунное ночное небо, усеянное мириадами звезд… Веяло летним теплом, стрекотали сверчки, а чуть поодаль, освещенные неживым синеватым светом мощных прожекторов, на бетонной площадке стояли четыре огромных винтовых самолета в окраске фельдграу, с веймарскими «флажками» на хвостовых оперениях, черными крестами на фюзеляжах и крупными надписями «LUFTWAFFE» в передней части фюзеляжа. Все будто бы было сделано специально для того, чтобы никто не сомневался – это немецкие самолеты, и они отвезут их на родину, в Фатерлянд.
А с другой стороны колонна мощных грузовиков, крашенных в русский армейский цвет хаки, дожидалась своей очереди войти в портал; их кузовах находилось что-то большое, затянутое со всех сторон брезентом. Война в сорок первом году продолжалась, и эти машины то ли перевозили предназначенные для Красной Армии оружие и боеприпасы со складов мобхранения, то ли изготовленные по спецзаказу станки и оборудование для советской промышленности. А в хвост этой колонне выстроились другие грузовики, которым, казалось, не было ни конца ни края. Транспортная артерия, связывающая два мира, напряженно пульсировала. И на той, и на другой стороне никак не могли дождаться того момента когда пропускная способность портала увеличится настолько, чтобы было возможно соединить два мира хотя бы одноколейной железнодорожной веткой.
Но немецких солдат, бодрым шагом устремившихся навстречу своей судьбе (откуда только силы взялись) это уже не касалось. Война для них закончилась. Правда, им еще предстояло узнать, каков он, этот новый мир двадцать первого века, и разочароваться в нем. Но ведь никто и не обещал, что новая жизнь должна им непременно понравиться. Так же никто этого не обещал и властям Германии двадцать первого века. С одной стороны, они сами со всей возможной настойчивостью интересовались судьбами всевозможных соотечественников, так что не могли не принять предложенный «подарок». А с другой стороны, несколько десятков тысяч немцев из сорок первого года были способны вызвать в двадцать первом веке такое бурление мозгов (особенно в правом диапазоне политспектра), что под угрозой хаоса могла оказаться вся политическая конструкция Федеративной Республики Германия.

11 августа 2018 года, 00:05. ФРГ, Берлин, район Тиргартен, Вилли Бранд штрассе 1. Ведомство Федерального Канцлера, седьмой этаж, кабинет фрау бундесканцлерин .
В Ведомстве Федерального Канцлера, несмотря на полуночное время, все двери распахнуты настежь и, как на восточном базаре, гудит суетливое многолюдье. А то как же, дотянулся до нынешней тихой и спокойной Германии проклятый Путин, преподнес отравленный нессов подарок, который, если даже и захочешь, не сбросишь. Из России в Германию едут, точнее, летят, пятьдесят тысяч диких нетолерантных немцев, прямо с фронта той войны, сдавшихся чуть ли не лично русскому президенту Путину. Поневоле взвоешь и начнешь кадить фимиам перед портретом злого бога всех общечеловеков, взирающего на мир с непроницаемо насмешливым выражением на лице. Типа, ну за что ты нас наказываешь, не так уж сильно мы и грешны. Одно дело переживать за случайно выжившего в мясорубке сражения на этой стороне портала какого-нибудь ефрейтора Рашке, которому за зверства над мирным населением грозит в России пожизненное заключение. И совсем другое – принять пятьдесят тысяч таких «ефрейторов Рашке», еще не остывших от мясорубки боев, прямо на свою голову.
И ведь не принять этот данайский дар тоже нельзя. Русское пропагандистское агентство RT уже раструбило по всему миру, что чуть ли не лично Путин спас десятки тысяч немецких солдат от большевистского плена и повелел вернуть их в Фатерлянд, на родину предков, правда, не в двадцатом, а в двадцать первом веке. Получается, что он спаситель и благодетель, но при этом становится понятно, что тут возникает типичнейший случай гибридной войны. Одной рукой русские спасли этих немцев от ужаса сталинских лагерей, а другой заложили мощнейшую мину под здание германской государственности. Такого вброса свежих дрожжей ветхий сортир германской политики может и не выдержать. Особенно должны обрадоваться такому подкреплению «правые» движения и партии, вроде «Альтернативы для Германии», которые давно уже примеряются, как бы разрушить монополию на власть, которая уже семьдесят лет находится в руках у партий так называемой «Большой коалиции» (ХДС-ХСС и СДПГ).
Но самое скверное заключается в том, что, по условиям капитуляции, господам офицерам русские оставили пистолеты с двумя обоймами, а солдатам – их личные штык-ножи от винтовок «Маузера». И фрау бундесканцлерин даже страшно подумать, сколько так любимых ею арабских мигрантов может быть зарезано этими острыми штыками в тот момент, когда репатриированные из двадцатого века немцы столкнутся с нынешней реальностью. При этом попытка разоружения солдат и офицеров может вызвать массовое сопротивление и бунт – а то как же, русские оставили им это оружие, а немецкие власти будут его забирать. Кроме всего прочего, русские сохранили в частях корпуса всю командную иерархию, до командира корпуса включительно, и тот вряд ли отдаст приказ своим солдатам разоружиться, особенно если его уже предварительно обработала русская пропаганда.
До этого Германия приносила кровавые жертвы только идолу Толерантности (статуя Демократии давно отставлена в сторону, и ей если и проведут по губам, то совсем не тем, что хотелось бы взять в рот). Десятки похищенных, изнасилованных, убитых мигрантами граждан (а в основном гражданок) немецкой национальности, миллиарды евро, потраченные на содержание и обустройство приезжих – это такая плата за то, что Германия виновна в прошлых зверствах нацизма и теперь вечно должна выплачивать за это дань победителям. Ну и, конечно, к толерантности прилагается тотальная цензура, потому что всем должно быть известно, о чем в прессе говорить можно, о чем нельзя. К сожалению, пока только в германской прессе. Заграница пока пишет и передает все что захочет, особенно эта уже упомянутая злодейская рука Кремля, агентство RT. В последнее время такую же удавку постарались набросить и на интернет, а ведомство по охране конституции уже подумывает о том, как бы распространить эту замечательную практику и на частные разговоры, чтобы даже у себя в спальнях бюргеры и бюргерши общались только на разрешенные темы. Разумеется, все это исключительно для их же пользы, а то поддадутся на русскую пропаганду и по неведению разрушат драгоценное и единственное германское государство.
А вот немцы, пришедшие с той войны, совсем не такие, воспитаны в не толерантное время и привыкли кошку называть кошкой, а гинеколога, хм, гинекологом, а не министром обороны. Служащие того самого ведомства по охране конституции уже побеседовали с раненными и больными немецкими солдатами, доставленными на территорию Германии еще в начале так называемой русской гуманитарной операции и пришли к выводу, что эти люди опасны для существующей государственной системы. Причем эта опасность происходит не в силу их подверженности русской государственной пропаганде, к которой они не восприимчивы, а в силу происхождения этих людей из другого времени, с другой системой ценностей. Выпускать таких прямо на улицы немецких городов не стоит ни в коем случае. Смешавшись с местным населением, которое давно выражает недовольство нынешним положением дел, эти люди могут изрядно обострить политическую и криминальную обстановку на улицах немецких городов.
С другой стороны, в силу той же конституции, не впускать в Германию и не выпускать на улицы городов их тоже нельзя – потому что не африканские мигранты, а все-таки люди, родившиеся и выросшие в Германии, которые имеют такое же полное право на немецкое гражданство, как и остальные немцы Германии. Попытка игнорировать это обстоятельство поколеблет конституционные устои значительно сильнее, чем сами эти солдаты из темного прошлого на улицах немецких городов. Ведь именно на основании тезиса единства всех немцев тридцать лет назад Западная Германия сожрала Восточную, подменив объединение поглощением. А эти репатрианты – не злодеи, не военные преступники, а обычные солдаты, которые просто выполняли свой долг. И если уж русские отпустили их восвояси и махнули рукой на претензии, то и немецкому государству в двадцать первом веке тоже как-то не с руки поднимать эту тему.
Тем более что командующий вторым армейским корпусом, генерал от инфантерии граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельд, в отношении принадлежности к нацистам чист буквально до хруста. Участник антигитлеровской оппозиции среди генералов, в то же время храбро воевавший с русскими, участник заговора тридцать восьмого года, он не участвовал в попытке переворота в сорок четвертом году только потому, что годом ранее умер от тяжелой болезни. И авторитет среди подчиненных он тоже имеет непререкаемый, солдаты даже гордятся тем, что их командир граф, а себя с момента начала исхода из двадцатого века называют «кочующим графством». Вот такой человек этот генерал. Хоть сейчас делай из него идола и ставь на пьедестал. Только живой человек – это не памятник, на пьедестале просто так стоять не будет. С ним необходимо договариваться, и как можно скорее, чтобы он и его люди находились на стороне официальных властей, а не на стороне разного рода ультраправых партий, популярность которых в Германии растет с каждым днем.
И не стоит забывать, что враждебная пропаганда уже действует. Принадлежащий русским интернет телеканал RT Deutsch практически в режиме нон-стоп транслирует процесс переправки интернированных подразделений вермахта в Германию, начиная с их прибытия в двадцать первый век и последующей погрузки на транспортные самолеты люфтваффе А-400М и заканчивая интервью у трапа самолета с дурацки счастливыми солдатами и офицерами, отправляющимися в Фатерлянд. Пусть это немного не та Германия, которую они покидали, но большинство из тех, кто согласился говорить с журналистами, считают, что они едут домой. Выразил готовность сказать несколько слов перед телекамерами и генерал Брокдорф-Алефельд – он сдержанно поблагодарил русского вождя за гуманность, проявленную к солдатам его корпуса. И это все; о нынешних немецких властях ни слова, как и об оставшихся в сорок первом году национал-социалистах.
Зато остальные от облегчения, что их привезли все-таки к самолетам, а не к расстрельному рву где-нибудь в заснеженном лесу, соловьями разливаются перед немецкоговорящими журналистами. При этом вместе с работниками RT репортажи ведут стримеры, работающие на, казалось бы, смертельно враждебные друг-другу «Левую партию» и «Альтернативу для Германии». При этом попытки официозных проправительственных и либеральных телеканалов или газет замолчать, исказить или перекричать это событие, скорее всего, приведут к прямо противоположному результату. Немцы же не дураки, одним глазом смотрят один канал, другим другой и имеют возможность сравнить, кто прав, а кто и нет. И это только в самом мягком случае.
Популярность движений и партий, расположенных на противоположных политических флангах, в результате это гибридной операции русских вырастет, причем правые наберут популярность значительнее, чем левые, а правящий нынче противоестественный альянс из право- и левоцентристов существенно просядет в глазах электората. Для краха правительства будет достаточно, если и без того колеблющиеся социал-демократы дрогнут, испугавшись дальнейшего падения своего рейтинга в результате связи с токсичной фрау Меркель и решат выйти из большой коалиции, в результате чего выборы могут случиться не в далеком двадцать первом году, а прямо сейчас, в самый неблагоприятный момент. В конце концов, там, на Восточном Фронте Второй Мировой Войны, осталось еще немало немецких солдат, «находящихся в трудной жизненной ситуации», и этот вброс эмигрантов из сорок первого года явно не последний.
Разместить репатриантов из двадцатого века немецкие власти решили в специально расчищенных для них казармах под Берлином, заброшенных за ненадобностью. Это место служило кайзеровской армии, потом вермахту, потом, во времена ГДР, в военном городке квартировали части советской армии. После вывода последних русских солдат это место пустовало почти четверть века. Потом, когда стало известно о данайском подарке Путина, военный городок принялись готовить к приему новых обитателей, что в основном заключалось в остеклении выбитых окон и извлечении гор мусора, среди которого в изрядном количестве попадались использованные одноразовые шприцы и пустые алюминиевые банки из-под пива. Но это все лирика. Одной из причин, почему немецкие власти остановили свое внимание на этом месте, был расположенный поблизости заброшенный советский аэродром Шперенберг, полоса которого была способна принимать самолеты всех типов, вплоть до сверхгигантов европейского А-380 и русского «Руслана».
Разобраться со сложившейся ситуацией на месте и уговорить солдат вермахта добровольно проследовать в указанное место Меркель решила доверить министру обороны Урсуле фон дер Ляйен, доктору гинекологии, верному партийному товарищу (ХДС) и настоящему «мужику в юбке», за крайне правые позиции и эксцентричные высказывания получившей прозвище «Бешеная немка» и «Урсула фон Гитлер». Ну что поделать, если настоящих мужчин в немецком правительстве не осталось, или они ненадежны – как министр финансов Вольфганг Шойбле, от которого в такой ситуации не знаешь что и ждать. Может, упрямый шваб и будет послушно выполнять указания фрау канцлерин, а может, взбрыкнет и встанет на сторону тех, кого она хотела бы укротить и подчинить своей воле.
Фрау Урсула – это совсем другое дело. В свое время, подбираясь к посту министра обороны, она последовательно руководила в кабинете Меркель министерствами «по делам семьи, пенсионеров, женщин и молодёжи», а также «труда и общественных дел». Добившись в 2013 году поста министра обороны, в чем-то вопреки воле фрау канцлерин, министр-гинеколог тут же с пылом фанатички бросилась реформировать военное ведомство. В результате ее действий боеготовность бундесвера упала до исторического минимума (танки не ездят, самолеты не летают), но зато двадцать процентов личного состава составляют представительницы слабого пола, которые служат без отрыва от семьи и воспитания детей. Можно представить, что об этом подумают репатриированные солдаты вермахта (как и об основной профессии госпожи министра), но, по счастью, обе этих новости еще не достигли их ушей. Впрочем, «мамочка» Меркель сейчас об этом не подумала.
– Если мы немедленно прямо на месте не перехватим инициативу, – чеканила она, вышагивая перед своей верной боевой подругой, – то в самом ближайшем будущем в этом кабинете будут сидеть совсем другой человек. И путь даже речь не идет о военном перевороте, как в какой-нибудь банановой стране, Германии в любом случае предстоят немалые неустройства…
– В основном, фрау канцлерин, – парировала Урсула фон дер Ляйен, – эти неустройства ожидают Германию по вашей вине. Это вы были уверены, что Германия сможет принять и переварить любое количество беженцев, а в результате нервы уже не выдерживают даже у терпеливых и законопослушных немцев. Если бы не это обстоятельство, то ультраправые (АдГ) были бы сейчас не больше чем несмешные клоуны с минимальным количеством сторонников. Нечто вроде поклонников летающего макаронного монстра. Зато теперь, даже без постороннего вмешательства, это третья сила в Германии, которая в перспективе может стать первой…
Меркель терпеливо вздохнула, будто сетуя на нетактичность своей собеседницы.
– В любом случае, фрау Урсула, – сказала она, – действовать надо быстро, потому что желающих переманить этих людей на свою сторону будет более чем достаточно. Но, как мне сказали, пойдут они только за одним человеком, своим командиром, графом фон Брокдорф-Алефельдом. Этот человек сохранил среди своих людей основы порядка и дисциплины, вывел их из большевистского плена и, подобно новому Моисею, привел к обетованной земле…
В этот момент в кармане у Меркель запиликал телефон. Фрау рейхсканцлерин близоруко посмотрела на экран, вздохнула, сняла трубку и, сказав «алло», выслушала то, что ей хотел сказать неведомый собеседник.
– Если этот человек будет на нашей стороне, – продолжила она, – то все будет в порядке. Надеюсь, ты сможешь с ним договориться, хотя бы как аристократка с аристократом. Если же при вашей встрече случится какая-нибудь неприятность, то последствия могут быть непредсказуемыми. Мне только что сообщили, что перед вылетом русские возвращают немецким солдатам оружие, винтовки и даже пулеметы.
– И наши пилоты не отказались лететь вместе с вооруженными людьми? – удивилась Урсула фон дер Ляйен. – Не подозревала в них такой храбрости…
– Генерал Брокдорф-Алефельд, – сказала Меркель, – заявил, что немецким летчикам не стоит бояться немецких вооруженных солдат, и летчики его послушались. Это, конечно, черт знает что – почти вооруженное вторжение; но не сбивать же эти самолеты и не направлять же против солдат вермахта солдат бундесвера… Позору потом будет столько, что мы с тобой, дорогая фрау Урсула, не отмоемся и до конца жизни. Поэтому бери вертолет, лети прямо на аэродром и встречай дорогих гостей. Генерал летит первым же рейсом, так что если ты немного поторопишься, то как раз успеешь к его прибытию. – Фрау канцлерин еще раз вздохнула и посмотрела на часы. – Через полтора, от силы два часа первый самолет с репатриированными солдатами вермахта приземлится на аэродром Шперенберг. Так что торопись. Время не ждет.

Два часа спустя и сорок километров южнее, аэродром Шперенберг 
Вертолет фрау Урсула брать не стала. От здания Ведомства Бундесканцера до аэродрома Шперенберг по хорошим немецким дорогам в ночное время без пробок на машине можно было доехать за час. То есть времени хватало, чтобы даже вздремнуть или обдумать сложившуюся ситуацию.
Собственно, после доставки раненых и больных (что декларировалось как акт величайшей гуманности и милосердия со стороны немецкого государства) прибытия основной массы репатриированных ждали. Правда, предполагалось, что произойдет это не так скоро – быть может, через месяц или около того. Никто не ожидал, что русским удастся так быстро погрузить интернированных в эшелоны и доставить к порталу в столь короткие сроки. При этом некоторые втайне надеялись, что интернированных немецких солдат погонят пешком на двадцатиградусном морозе и по пути они все перемерзнут. Тогда сам собой решился бы вопрос, что с ними делать, и к тому же появилась бы возможность в очередной раз порассуждать о русском варварстве. Но коварный Путин снова оставил всех в дураках и заставил действовать в условиях невероятного цейтнота. Вообще-то ожидалось, что присланные в Россию самолеты примут очередную партию раненых и обмороженных, а вместо этого коварные русские погрузили и отправили сегодняшним рейсом авангард здоровых репатриантов, хорошенько их перед этим вооружив. Вот и пришлось фрау министру глубоко за полночь обсуждать предстоящие действия с фрау канцлерин, а потом, сломя голову и теряя тапки, мчаться на заброшенный советский военный аэродром встречать нежданных, но дорогих гостей.
Впрочем, в определенном смысле Урсула фон дер Ляйен опоздала. Нет, первый самолет еще не прилетел, до этого еще оставалось прилично времени, но на пустующем летном поле, освещенном только лучами прожекторов, уже стояли не только журналисты вездесущего RT (что было бы только половиной беды), но и кучка депутатов бундестага, в основном правой и ультраправой направленности. А этих на драном козле не объедешь и с поляны не прогонишь. Имеют право – депутаты. И журналисты тоже орудуют под их прикрытием, освещают встречу народных избранников с далекими предками. К ним тоже не подкопаешься и не прогонишь. Нет, прогнать, конечно, можно, да только скандал выгоден как раз не правящим партиям, а их противникам, которые так рвутся порулить Германией, что примчались сюда ловить момент прямо посреди ночи. Те, кто опоздал, будут потом кусать локти.
А первой в глаза фрау Урсуле в депутатской тусовке бросилась такая двуличная ультраправая сучка как Алиса Вайдель, представлявшая в германском парламенте… да-да, правильно – «Альтернативу для Германии». Ради сегодняшнего случая фройляйн Алиса (39 лет) вырядилась в полувоенный-полуохотничий зелено-коричневый брючный костюм, дополненный кокетливой тирольской шапочкой с пером, короткими мягкими сапожками на каблуке и фальшивой пшеничной косой до пояса. Фрау Урсула точно знала, что коса была ненастоящей, потому что своих волос госпоже Вайдель едва хватило бы на крысиный хвостик. Впрочем, было очевидно, что этот наряд ей идет, делая эту политиканшу похожей на девушек с немецких женских плакатов тридцатых-сороковых годов прошлого века. Шик, блеск и показуха. Не хватало только красной повязки со свастикой, которая превратила бы мимикрию в буффонаду.
Двуличной эту женщину-политика можно было назвать хотя бы потому, что, занимаясь политикой в Германии, она живет и платит налоги в Швейцарии. Поддерживая продолжение членства Германии в ЕС, она призывает Германию к выходу из зоны единой европейской валюты. Из сообщений газеты «Die Zeit» достоверно известно, что, будучи противницей массовой миграции, Алиса Вайдель в своем швейцарском доме нанимала в домработницы сирийку, трудовые отношения с которой не были оформлены надлежащим образом. На фоне этих обстоятельств представляется сущей мелочью тот факт, что, являясь открытой лесбиянкой и проживая в однополом гражданском союзе с женщиной, Вайдель выступает против однополых браков. Так сказать, подробность «ниже пояса» для личного употребления.
Значительно опаснее фройляйн Алисы являлся ее напарник по руководству «альтернативщиками» – Александр Гауланд. Вот он, стоит среди прочих – солидный мужчина семидесяти семи лет, в клетчатом пиджаке и мягкой серой кепке. Весь вид его выражает напыщенную самоуверенность. Фрау Урсула отчетливо представила себе его презрительно оттопыренную нижнюю губу и пронзительный взгляд серо-голубых глаз. Она считала, что он всегда держится очень заносчиво и полон едкой насмешки по отношению к политическим противникам. Кроме того, этот человек имел поразительное сходство с одним из русских зубров большой политики – с Жириновским; причем далеко не только внешнее. Оба этих политика одинаково не признают ни авторитетов, ни условностей, и не считают, что у их народов в прошлом есть повод для стыда. Оба считаются несколько эксцентричными несерьезными персонами, популярность которых зиждется на самом неприкрытом популизме, и оба не обращают на эти мнения хоть какого-нибудь внимания.
Гауланд родился на территории будущей восточной Германии как раз в том самом сорок первом году. В прошлом этот человек был однопартийцем фрау Урсулы, пятнадцать лет сотрудничал с таким известным функционером ХДС как Вальтер Вальман (обер-бургомистр Франкфурта-на-Майне, федеральный министр по охране окружающей среды, премьер-министр земли Гессен), потом работал редактором газеты «Märkische Allgemeine» в Потсдаме, принадлежавшей крупнейшему издательству Германии «Frankfurter Allgemeine Zeitung». В последние три года, разочаровавшись в политике Меркель, этом человек сменил ХДС на АдГ, став ее сопредседателем. В 2014 году по спискам АдГ Александра Гауланда избрали депутатом ландтага Бранденбурга, а в 2017-м – депутатом бундестага.
Наиболее известные высказывания этого политика гласят, что немцы уже достаточно разобрались со своей историей, связанной с национал-социализмом, и что под этой темой пора подвести черту. Также он заявил, что, несмотря на военные преступления нацистской системы, во время второй мировой войны миллионы немецких солдат доблестно выполняли свой долг и поэтому у потомков должно быть право ими гордиться. По его словам, он не испытывает стыда за преступления своего народа, так как ни он сам, ни его предки не были с этим связаны лично. В то же время он считает возможным и нужным гордиться достижениями немецкой нации за всю ее тысячелетнюю историю.
Многие считают, что от таких взглядов попахивает серой, ибо в Германии, проигравшей две мировых войны подряд, насаждается прямо противоположный взгляд на собственную историю. И в то же время этот человек больше других политиков готов для взаимодействия со своими дикими арийскими предками. Та же самая Алиса Вайдель со своим лесбийским бэкграундом не может быть так хорошо принята и понята соотечественниками из сорок первого года, как этот седой волк с крайнего правого фланга немецкой политики. Прочие депутаты, собравшиеся встречать репатриированных, на его фоне кажутся обычными статистами, набранными только для массовки.
Он же единственный с радушным выражением на лице двинулся навстречу Урсуле фон дер Ляйен, когда она на затекших негнущихся ногах выбиралась из машины.
– Здравствуйте, фрау Урсула, – сказал он, широко улыбаясь. – Какими судьбами вас в столь поздний час занесло в столь глухое место?
– Теми же, что и вас, – огрызнулась Урсула фон дер Ляйен, ежась от холодного ночного ветерка. – Только, в отличие от вашей компании, я тут по делам службы.
– Мы тут тоже по делам службы, – ухмыльнулся Гауланд. – Как депутаты бундестага, мы желаем знать, каким образом вы намерены устроить доблестных германских солдат, прибывших сюда прямо из ада Восточного фронта.
– Ну да, – со скепсисом произнесла Урсула фон дер Ляйен, – позвольте мне усомниться. Я думаю, что вы просто хотите использовать этих людей в качестве тарана в своих политических интересах.
– Все всех используют, – пожал плечами Гауланд, глядя на собеседницу холодными глазами, – как, например «мамочка» (Меркель ) использовала вас, послав туда, где она сама не хотела бы находиться. В политической системе Германии вы достигли своего потолка. Канцлером, подобно «мамочке», или бундеспрезидентом вам не бывать, а это значит, что вас либо задвинут на общеевропейский уровень, который в дальнейшем будет значить все меньше, либо утопят в какой-нибудь некрасивой истории и заставят уйти в отставку. Вы думаете, мы не знаем, что любой нормальный министр обороны, придя на ваше место, тут же схватится за голову и потребует самого тщательного расследования?
– Так вы меня вербуете? – с удивлением спросила Урсула фон дер Ляйен. – Не думала, что у вас хватит на это наглости.
– А почему бы и нет? – снова пожал плечами Гауланд, – вы же умная женщина и должны понимать, что политическая система Европы бодрыми шагами движется прямо в ад. Мы, европейцы, рассорились и с Россией, и с Америкой, в то время как нас самих одолевают подползающий кризис, нашествие арабов и африканцев, потеря национальной идентичности и вызванное этими процессами тотальное неверие во все и вся. Интеграционный запал прошел, все положенные жертвы на алтарь евроединства принесены, а жизнь становится все хуже и тяжелее. В то время как перед ними маячит грозная перспектива оказаться на обочине мировой истории, наши правители поддались утопическим идеям и строят замки на песке. Ну, вы меня понимаете: мигранты, уничтожение ядерной энергетики, глобальное потепление и все прочее. К тому же если прежние американские президенты видели в нас младших партнеров и отчасти союзников, чьи интересы тоже надо соблюдать, то для Трампа мы лишь конкуренты и обуза. Доведись такой случай – и Европу недрогнувшей рукой принесут в жертву, разменяют в локальной ядерной войне на набирающую силы Россию. К счастью для нас, русские тоже не дураки и предупредили янки, что ограниченной ядерной войны в Европе не будет. В случае конфликта с НАТО межконтинентальные ракеты сразу уйдут за океан, и следующие счеты между собой мы будем сводить уже в аду…
– Что же вы предлагаете, – хмыкнула Урсула фон дер Ляйен, – броситься в объятия русского дьявола?
– Ну почему дьявола, – пожал плечами Гауланд, – у герра Путина нет в запасе ни рогов, ни хвоста, и к тому же от него не пахнет серой. Он просто хочет безопасности и достатка для русского народа – точно так же, как мы хотим того же для немцев. Дьявол, с нашей точки зрения – это не русские, а американцы, которые продолжают держать на немецкой земле свои войска, в то время как русские позволили нам объединиться и вывели свои части еще пятнадцать лет назад.
– Герр Гауланд, – строго сказала Урсула фон дер Ляйен, – вы же не хуже меня знаете, что в случае войны Германия неспособна себя защитить. Это находящиеся на нашей территории американские войска, как и все НАТО, обеспечивают нашу безопасность и хранят в Европе мир.
– А что, – ехидно осведомился Гауланд, – на Германию кто-то собрался нападать? Если что, я впервые об этом слышу. За последние двадцать лет именно НАТО развязывало войны в Европе и соседних странах, подстрекая всяких отморозков восстать против своих законных правительств, а потом приходя к ним на помощь вооруженным путем. Единственное место, где эта тактика не сработала – это Украина, потому что там напрямую надо было воевать с русскими, а этого наши и американские генералы не хотят.
– С русскими, – запальчиво выкрикнула Урсула фон дер Ляйен, – необходимо разговаривать исключительно с позиции силы!
Александр Гауланд поверх очков посмотрел на свою собеседницу с таким видом, будто перед ним слабоумная – и вздохнул.
– А о том, каково это – разговаривать с русскими с позиции силы, – тихо сказал он, – вы сможете спросить у тех, кто сейчас прилетит на этот аэродром. Думаю, они наелись этого счастья по самые уши. А ведь они солдаты – совсем не чета нынешним…
Возникла пауза, наполненная каким-то зловещим смыслом. И в этот момент где-то далеко на востоке в небе загорелась сдвоенная точка посадочных фар, а до ушей донесся слабый звук турбовинтовых двигателей заходящего на посадку военно-транспортного самолета.
– Хорошо, – сказала немного остывшая министресса, – русские очень сильны и воевать с ними тяжело. Но это как раз и значит, что они представляют собой угрозу – как для Германии, так и для всей Европы. Их агрессивная политика, непрерывное усиление армии, гибридная война на Украине, захват Крыма, угроза Прибалтике…
– Русские вообще не представляют собой угрозы, – ответил Гауланд с таким видом, с каким терпеливый учитель объясняет нерадивому ученику элементарное правило, – они только защищаются, а не нападают. Исключение составляют случаи, когда они забирают себе то, что у них украли, когда они были слабы. Помните, что по этому поводу сказал великий Бисмарк? «Не надейтесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете вечно получать с нее дивиденды. Русские всегда приходят за тем, что считают своим. И когда они придут – не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не будут стоить той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть».
– Хорошо, герр Александер, – Урсула фон дер Ляйен почти перекрикивала шум двигателей приближающегося самолета; она начинала чувствовать себя крайне неуютно от этого разговора, – я запомню ваши слова. А сейчас попрошу не мешать мне в работе. Не беспокойтесь, я не собираюсь делать вашим репатриантам ничего плохого. Здесь поблизости есть оставшийся от русских заброшенный казарменный комплекс, который сейчас приводят в порядок. Там их обеспечат горячим питанием, медицинским обслуживанием и начнут выдавать денежное довольствие. В конце концов, они наши с вами сограждане, нуждающиеся в адаптации к существующей действительности. И именно поэтому их выход за пределы военного городка в первое время будет очень ограничен. Мы опасаемся, что от непонимания нынешних условий у этих людей могут случиться тяжелые конфликты…
В этот момент мимо них по взлетно-посадочной полосе со свистом и гулом пронесся приземлившийся транспортник, обдавший собравшихся порывом тугого ветра. А где-то там, вдали, были уже видны фары следующего заходящего на посадку самолета.
– Нынешние условия, – ответил Александр Гауланд, дождавшись пока стихнет шум, – нуждаются в радикальном изменении. Нельзя терпеть ситуацию, при которой немцы не могут считаться хозяевами даже в своем доме. А репатрианты из сорок первого года – это рычаг, который позволит нам перевернуть мир. Впрочем, я не собираюсь немедленно лезть на баррикады и размахивать красным флагом. Тут я просто депутат, который по поручению своей фракции должен проследить за тем, как вы сделаете свою работу. Так сказать, маленькими шагами к великой цели… Итак, делайте ваше дело, я не буду вам в этом мешать.

Пятнадцать минут спустя. там же, аэродром Шперенберг. 
Генерал от инфантерии Вальтер фон Брокдорф-Алефельд 
Ночной перелет из самого центра России на аэродром под Берлином подходил к концу. Немецкий самолет будущего оказался в три раза быстрее старой доброй «тетушки Ю», и два часа полета пролетели незамеченными. Казалось бы, только что огромная машина, в чрево которой набилось больше двухсот солдат и офицеров, оторвалась от бетонной полосы русского аэродрома – и ее колеса уже коснулись бетонных плит на другом конце маршрута. Полет за солнцем, хотя и солнца-то никакого в это время суток нет. В два часа ночи по местному времени вылетели, и в два часа ночи по Берлину совершили посадку. При этом пилоты были так любезны, что позволили генералу совершить экскурсию к себе в кабину. Да уж, нормальному человеку ни за что не разобраться в этом нагромождении мерцающих экранов, лампочек, кнопочек, ручек и переключателей.
Оглядев это место, больше похожее на лабораторию безумного изобретателя, Вальтер фон Брокдорф-Алефельд сразу потерял к нему интерес. Каждый должен заниматься своим делом. Пилоты люфтваффе – водить свои самолеты, а он, потомственный военный неизвестно в каком поколении – руководить войсками. Правда, еще неизвестно, как с этим делом в Германии двадцать первого века, потому что, судя по некоторым намекам, Веймарская республика была не самой плохой формой государственного устройства. Сопровождавшие наш эшелон и отправлявшие самолеты русские из будущего в беседах с высокопоставленными офицерами и самим командующим старательно уклонялись от разговоров на темы политического устройства Германии двадцать первого века.
– В этом вопросе, – прямо заявил командующему отвечавший за репатриацию полковник Долганов, – вы, немцы, должны разобраться сами, мы вам тут не помощники. Но если вы увидите дерьмо, то не надо тянуть его в рот и пробовать на вкус, достаточно только вида и запаха.
Происходило это, когда репатриированных из первого эшелона уже рассадили по самолетам и внутрь стали заносить ящики с винтовками и пулеметами. Само оружие отдельно, затворы отдельно, пулеметные ленты и патроны тоже отдельно. Собрать и привести в боевое положение все это предполагалось уже в воздухе. Мол, тяжелое вооружение и техника отошли к Красной Армии, а это забирайте с собой. Нам чужого не надо, а вам еще пригодится. Одновременно с передачей оружия генералу фон Брокдорф-Алефельду вручили запечатанный конверт, в котором находилось послание от вождя России будущего. Несколько строчек твердым почерком, в основном повторявших сказанное полковников Долгановым, и в конце совет: прежде чем предпринимать хоть какие-то решения, следует пообщаться с местными немцами из двадцать первого века. Явно было что-то, о чем командующему корпусом и его подчиненным лучше было узнать не из русских уст.
Нельзя сказать, что экипаж самолета пришлось долго уговаривать порассказать о своем житье-бытье. Правда, свободное время в полете было только у того члена экипажа, который на земле занимался правильным размещением груза и пассажиров (в морском флоте эта должность называется «суперкарго»), но и остальные летчики тоже время от времени подключались к разговору. Возможно, именно из-за этой занимательной беседы, раскрывающей особенности демократии по-немецки, время для генерала фон Брокдорф-Алефельда пролетело незаметно. В армии (в том числе и в люфтваффе) во всех странах с добровольным принципом комплектования служат в основном люди традиционной ориентации и консервативного мировоззрения. Либеральных особей там разыскивать бесполезно. Они в основном обитают в тех местах, где можно получить больше денег и нести поменьше ответственности. Потому-то и взгляд на вещи генерал и приближенные к нему офицеры получили с правильной стороны.
И тут же стало понятно, что хоть возвращение стрелкового оружия перед отправкой на родину не было пустой любезностью, но применять его сразу после прибытия для самообороны и чего-то еще вряд ли придется. Относительно веймарского периода немецкой истории, повторения которого опасался генерал фон Брокдорф-Алефельд, ситуация оказалась, можно сказать, зеркальной. Если тогда, в двадцатых и начале тридцатых годов двадцатого века, униженная нищая Германия была политически независима, и ее суверенитет ограничивался только статьями кабального Версальского договора, то теперь такая же политически униженная страна напоминает до безобразия раскормленного и самодовольного хряка, со всех сторон огороженного прочными прутьями своего загона.
Стенами этого загона служит система договоров, которой западные союзники опутали страну, побежденную во второй мировой войне. В первую очередь это пресловутый канцлеракт – секретный договор, которого из непосвященных никто и никогда не видел, но, несмотря на это, все дела в Германии ведутся так, будто это кабальное соглашение и в самом деле существует. Германии запрещено иметь собственные национальные интересы; а раз нет национальных интересов, то нет и немецкого государства, а имеется самоуправляемая оккупационная администрация. Второй стеной, ограничивающей свободу Германии, является так называемая Объединенная Европа. С одной стороны, Германия является главным экономическим бенефициаром этого межгосударственного объединения, а с другой стороны, ее политические интересы подчинены наднациональной брюссельской бюрократии, ведущей дело к ослаблению национальных государств и уничтожению европейских наций как явления. Идеалом этих людей, либералов в …надцатом поколении, является превращение европейцев в атомизированную биомассу, не помнящую родства и не осознающую себя даже в качестве женщин или мужчин. Услышав о таких идеях, нормальный человек поневоле хватается за пистолет или что-нибудь потяжелее. Третьим и самым важным ограничивающим фактором для Германии является ее членство в так называемом Североатлантическом Альянсе, который ставит германские вооруженные силы (те, что еще остались) под команду американских генералов, поскольку за ними навечно закреплена должность главнокомандующего силами НАТО в Европе. Восемнадцать главнокомандующих сменилось в НАТО с момента основания, и все восемнадцать были американцами.
Кстати, немецкие офицеры из сорок первого года весьма удивились, что главным победителем Германии, собравшим с этой войны все дивиденды, оказались не русские большевики, на которых пала основная тяжесть сражений, а далекие заокеанские плутократы, предпочитавшие придерживаться политики нейтралитета и отделываться исключительно поставками оружия. Известие о том, что Гитлер сам объявил Америке войну и тем самым предложил ей участвовать в разделе Европы, заставило их мысленно покрутить пальцем у виска. Одна Британия, без американцев, никогда бы не решилась на высадку в Нормандии, а это значит, что и сопротивление большевикам на Восточном фронте могло продолжаться значительно дольше. Тут же между офицерами вермахта вспыхнул короткий спор на предмет того, объявит ли фюрер войну американцам и в этом варианте истории, который они только что оставили. В результате спорщики пришли к ничего не решающему выводу: «а пес его, Гитлера, знает». Германия вроде бы и так дошла до такого положения, когда стараются не объявлять войну новым врагам, а экстренно ищут союзников; в то же время хорошо известно, что фюрер контуженный – так что возможно все. К этой дискуссии с большим интересом прислушивались также и немцы и двадцать первого века, для которых «предки» открылись с новой, неожиданной стороны.
Этот момент стал определенной точкой перелома во взаимоотношениях между немцами будущего и прошлого. Если до этого офицеры вермахта расспрашивали своих собеседников о мире будущего, то затем посыпались встречные вопросы – о том, что творится там, в сорок первом. Конечно, RT, в том числе и немецкая версия этого канала, подробно освещала ход войны, но кто же будет смотреть эту русскую пропаганду. Пришлось офицерам вермахта изложить любопытствующим пилотам краткий курс своей истории, в которой блицкриг не угас сам собой, увязнув в огромных российских просторах и зачастую беспорядочном и бестолковом, но отчаянном сопротивлении русских солдат, а был грубо сломан явившимися через Врата пришельцами из будущего. Эти русские, как и положено истинным сверхчеловекам, всего за месяц ожесточенных боев выбили у вермахта самые лучшие и боеспособные подвижные соединения, а потом перешли к тактике разящих ударов, выбивающих одну группу армий за другой.
Впрочем, долго распинаться на эту тему было уже некогда – самолет пошел на посадку, а это значило, что новым знакомым предстояло прощаться. Одни после приземления выгрузятся и вступят в новую жизнь, а другим еще предстоит короткий перелет на базовый аэродром Вунсторф. Там они сдадут машину дублирующему экипажу, и тот после заправки и краткого осмотра поведет ее в следующий рейс, где их будет ждать следующий эшелон с интернированными немецкими солдатами, которых требуется репатриировать. Такой вот круговорот транспортных самолетов люфтваффе в природе, пока из России не будет выведен последний репатриант. А потом, может, еще какому-нибудь командиру части или соединения вермахта (не нацистскому фанатику, а немецкому офицеру, который служит исключительно Германии) придет в голову последовать тем же путем, что и граф фон Брокдорф-Алефельд – и тогда все начнется сначала.
Впрочем, упомянутому графу нынче было не до подобных соображений. Сразу после приземления он из обычного пассажира снова превратится в командира, ответственного за жизнь и смерть своих людей. В то время когда транспортник, замедляясь, уже бежал по полосе, генерал, заняв место у иллюминатора правого борта (слева был только темный ночной лес), увидел промелькнувший мимо кусок летного поля со стоянками для самолетов, освещенный лучами прожекторов и фарами автомашин. Там толпились люди в штатском, весьма похожие на репортеров, уже терзавших его и других офицеров в пункте отправления, на русской авиабазе Красновичи. Больше никого поблизости не наблюдалось; немецким генералам, если таковые еще оставались в природе, прибытие передовых подразделений второго армейского корпуса было явно неинтересно. Правда, чуть поодаль, на самой границе освещенного пространства, угадывалось множество грузовых машин и пассажирских автобусов, а это внушало надежду в том, что их не оставят дожидаться рассвета прямо тут, на аэродроме, посреди бетонного поля.
Но вот самолет зарулил на ту самую освещенную стоянку и отключил двигатели. Бортинженер открыл люк в носовой части для господ офицеров и приступил к спуску грузовой аппарели в корме для выхода солдат. Все, прибыли! Бетон, на который генерал сошел по трапу, был немецкой землей, Фатерляндом, Родиной – и неважно, что одним махом граф фон Брокдорф-Алефельд скакнул на семьдесят семь лет вперед…
Но долго предаваться патриотическим чувствам генералу не дали. Открылись люки – и к самолету сразу двинулись группы встречающих. При этом люди, которые явно опознавались как репортеры, заняли позиции на фланге, а прямо к генералу и его офицерам направились трое: две женщины (кстати, обе в брюках, будто так и надо) и один пожилой мужчина – импозантный, представительный и, судя по прямой спине и твердой уверенной походке, достаточно властный. Было видно, что он относится к числу тех, кто имеет право задавать вопросы и добиваться от собеседников подробных ответов.
Но генерал ошибся. Главной из этих троих оказалась как раз старшая баба. Она представилась немецким военным министром и назвала свое имя – Урсула фон дер Ляйен.
Генерал, несмотря на огромный жизненный опыт, включавший пять с половиной месяцев боев на восточном фронте, на мгновение замер, не понимая, что происходит. До таких подробностей в разговорах с экипажем самолета он просто дойти не успел, а те не торопились сообщать прославленному (за Демянское сидение) полководцу из прошлого столь сногсшибательную информацию.
«Эта баба – военный министр?! – ошарашенно думал фон Брокдорф-Алефельд, разглядывая стоящую напротив него особу. – А что в это время делают местные немецкие генералы? Меняют пеленки младенцам или орудуют горшками на кухне? То, что эта особа аристократка, еще не делает ее способной руководить военным ведомством…»
«Господи! – думала в ответ „особа“, испытывая очень неприятное и непривычное чувство, – кажется, я шокировала этого первобытного мужлана своим брючным костюмом; или он даже не подозревал, что приказы ему теперь будет отдавать женщина? Неужели его не предупредили, хотя бы русские? Впрочем, это вполне в стиле их гибридной войны, когда в дело идет все, даже такая мелочь. По крайней мере, этот Вальтер фон Брокдорф-Алефельд пялится на меня с таким видом, будто перед ним нечто непотребное».
Впрочем, эта комедия положений продолжалась недолго. Подняв усталым жестом затянутую в перчатку ладонь к козырьку фуражки, генерал с изрядной долей иронии в голосе произнес:
– Командующий вторым армейским корпусом генерал от инфантерии Вальтер фон Брокдорф-Алефельд к вашим услугам, фрау министр! Со мной только первый эшелон, штаб корпуса, а также разведывательный и саперный батальоны двенадцатой пехотной дивизии. Остальные части двенадцатой, тридцать второй и сто двадцать первой пехотных дивизий, как обещали нам русские из вашего мира, прибудут в течение следующих десяти дней. Надеюсь, для моих людей приготовлены казармы и все необходимое, чтобы они могли привести себя в порядок и отдохнуть после диких условий Восточного фронта. Россия зимой, знаете ли, это такое ужасное место, что после него даже сам ад может показаться раем.
– Кхм… – от неожиданности закашлялась Урсула фон дер Ляйен, – герр генерал, вы что, считаете, что до сих пор командуете своим бывшим соединением?
– Именно так, – ответил генерал, сверля собеседницу твердым взглядом, – поскольку от этой должности меня никто не отстранял. Мы не сдались, не капитулировали, а под гарантии командующего русским экспедиционным корпусом герра Матвеева разоружились и вышли из войны – для того, чтобы быть репатриированными в Германию вашего мира. И именно по этой причине перед репатриацией русские вернули моим солдатам легкое стрелковое оружие. Поэтому мы все считаем себя находящимися на службе и исполняющими свои прежние обязанности. Германия всегда остается Германией, независимо от того, какой год стоит на дворе, и при этом у нее наверняка есть враги, от которых требуется защищаться. Если вы сомневаетесь в этой истине, то берите пример с русских – они-то не задумываясь встали на сторону своих предков и фактически выиграли для них эту войну.
– Браво, герр генерал, – сказал представительный пожилой мужчина – тот самый, на кого генерал сразу обратил внимание, – поздравляю вас. Вы только что сказали то, что наши власти не хотят слышать целых семьдесят лет.
– А вы, черт возьми, кто такой? – рявкнул на незнакомца генерал, – неужели вы один из этих хлыщей-репортеров, которые мучили нас перед самым отлетом из России?
– Вы ошибаетесь, герр генерал… – ответил незнакомец; на лице его промелькнула мефистофельская улыбка. – Я не репортер, отнюдь. Я депутат бундестага от партии «Альтернатива для Германии» Александр Гауланд, а вот это, – он сделал легкий кивок в сторону стоящей рядом худой женщины, одетой примерно так же, как одевались функционерши Женcкой Организации, – моя напарница и верный боевой товарищ по партии фройляйн Алиса Вайдель. Как представители законодательной власти, мы как раз и прибыли сюда с целью проследить за тем, чтобы ваши люди были снабжены всем необходимым, а ваше прибытие не было бы замолчано нашей прессой. Ведь, несмотря ни на что, вы сражались за Германию, и мы считаем, что страна должна быть благодарна своим героям.
– Герр генерал, – торопливо сказала Урсула фон дер Ляйен, – я не успела вам сказать, что здесь, поблизости, для вас подготовлено место в бывшем военном городке, оставшемся от русской армии. Квартиры для офицеров и казармы для солдат, а также столовая, медицинский пункт и все прочее, что нужно для полноценного функционирования воинской части. Если вы до сих пор считаете себя действующим воинским соединением, то так будет даже лучше. – Она натянуто улыбнулась. – Мы будем поставлять все необходимое, а вы до поры до времени, пока ваши люди не привыкнут к нашим условиям, постарайтесь не допускать появления ваших солдат за пределами части. В этом я надеюсь на ваше благоразумие, а также на то, что никто из ваших людей не совершит ничего такого, за что бы его пришлось судить уголовным судом. Тут все-таки не ваш Восточный фронт, и за обиды, нанесенные мирному населению, мы спрашиваем достаточно жестко.
– Фрау министр, – с едкой иронией ответил генерал фон Брокдорф-Алефельд, – мирным немцам незачем бояться немецких солдат. Они их не обидят. В том случае если вы имеете в виду тех дикарей, которые в поисках легкой жизни понаехали в вашу Германию со всех концов света, не собираясь соблюдать законов страны, которая дала им приют, то могу вас заверить, что немецкие солдаты всегда готовы прийти на помощь мирному немецкому населению.
Генерал с такой отчетливостью надавил на слово «немецкому», что сразу стало ясно, что обнаглевших турок, арабов или африканцев его люди от справедливого возмездия со стороны разъяренных местных спасать не будут. Лицо Урсулы фон дер Ляйен стало каменным. Она ощущала, как в горле у нее застряли какие-то слова, но произнести их она была не в состоянии.
– Еще раз браво, герр генерал… – сказал Александр Гауланд, вновь блеснув мефистофельской улыбочкой, – мы в нашей партии тоже полагаем, что гости должны вести как гости – тихо и скромно, а не пытаться выжить из дома хозяев…
– Ладно, герр депутат, – махнул рукой генерал фон Брокдорф-Алефельд, – давайте сначала займемся обустройством людей, а политические разговоры, как бы они ни были интересны, отложим на потом. С удовольствием с вами поговорю на досуге, когда мой корпус будет полностью передислоцирован и размещен в казармах, как это и положено в мирное время, а все солдаты и офицеры поставлены на довольствие. А теперь, герр Александер, если вы тут такой важный человек, давайте распоряжайтесь, чтобы для моих людей наконец-то подали машины, а то фрау министр как будто забыла, о чем она только что говорила…
Тут все засуетились, забегали, и на окраине летного поля, там, где во тьме смутно угадывались контуры грузовиков и автобусов, вспыхнули яркие огни фар. И как раз в этом момент раздался нарастающий оглушительный шум – и по полосе мимо собравшихся пробежал следующий совершивший посадку транспортный самолет, доставивший на немецкую землю еще две сотни солдат вермахта. Операция «Еж в штанах» вступала в завершающую фазу.

Часть 14. Работа над ошибками

12 декабря 1941 года, поздний вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
В этот вечер товарищ Сталин, как всегда, допоздна работал над документами. На первый взгляд все было хорошо. Прибалтийская наступательная операция, как и обещало командование Экспедиционного корпуса, развивалась как по нотам. В течение первых суток были осуществлены прорыв линии фронта под Невелем и Новосокольниками, а также последующий рывок мотострелковых и танковых дивизий из будущего в направлении Риги и других ключевых стратегических пунктов. Уже на следующее утро командование группы армий «Север» прекратило свое существование, захваченное внезапным ударом ОСНАЗа потомков, после чего началась вакханалия, обычно характеризуемая как «избиение младенцев».
Шестнадцатая армия вермахта разгромлена. Ее правофланговый десятый армейский корпус полностью уничтожен в ходе прорыва фронта. В лесах еще добивают отдельные уцелевшие подразделения, но это так, приборка после завершения основной работы. Второй армейский корпус, оказавшийся под Новоржевом в безнадежной ситуации, вышел из войны и находится в стадии репатриации в двадцать первый век. В ЦК многие были против такого решения, но товарищ Сталин продавил его своим авторитетом. Возможность без потерь высвободить противостоящую этому немецкому соединению двадцать седьмую армию для действий на других участках фронта стоила дорогого. И, кроме того, долг красен платежом, а значит, стоит отдать этих немцев союзникам из будущего (раз они им зачем-то нужны) и не сожалеть об этом.
Пленных у Красной Армии еще будет хоть отбавляй, потому что оставшийся от шестнадцатой армии первый армейский корпус в составе одиннадцатой и двадцать первой пехотной дивизий (общая численность около двадцати тысяч человек), окружен в районе северо-восточнее Пскова без всякой надежды на прорыв или сколь-нибудь длительное сопротивление. За неделю боев в окружении площадь котла уже сократилась вдвое и, насколько известно советской разведке, все наличные запасы этой группировки розданы в войска. Кроме того, три дня назад в районе Изборска силами Экспедиционного корпуса была пресечена ночная попытка прорыва на соединение с восемнадцатой армией, после чего положение окруженных немецких частей ухудшилось еще больше. Холод, голод, дефицит боеприпасов, постоянные удары с воздуха и давящие со всех сторон многократно численно превосходящие части Красной Армии гарантируют, что в самое ближайшее время, еще до католического рождества, Псковской котел прекратит свое существование, а все его нынешние обитатели окажутся в плену или будут убиты.
Значительно сложнее с восемнадцатой армией вермахта, окруженной в районе Пярну. В состав этой окруженной группировки входят три армейских корпуса (девять пехотных дивизий) общей численностью в сто двадцать пять тысяч человек, и ни одна из этих дивизий не была разгромлена прямым ударом соединений экспедиционного корпуса. Завершив работу по окружению и расчленению группы армий «Север», потомки не рвались делать за Красную Армию работу, которую она могла проделать сама. Несколько сильных заслонов на основных операционных направлениях (в первую очередь на Рижском) сковывали активность окруженных немецких соединений и вынуждали генерала фон Кюхлера вести себя спокойно и не совершать резких движений. Вместо наземных сил действовала их авиация, которая в силу большой дальности полета бомбардировщиков будущего могла действовать прямо с их базового аэродрома в Красновичах. Вождь знал, что потомки постоянно ротируют состав своей авиагруппы, чтобы провести через этот конфликт как можно большее количество пилотов и штурманов. Пусть лучше при отработке учебных задач бомбят немецких фашистов и их прибалтийских прихвостней, чем разрушают на полигонах ни в чем не повинные мишени, на строительство которых требуется тратить деньги. А тут такая роскошь – мишени для тренировок в боевых условиях предоставляет германская сторона, совмещая приятное с полезным.
А если серьезно, то теперь перед Экспедиционным корпусом и РККА стоят три задачи:
Первая – зафиксировать окруженных немцев в их нынешнем положении, что уже сделано. Прорыв на Ригу для восемнадцатой армии нереален, ибо там дислоцирован почти весь Экспедиционный корпус, представляющий из себя непреодолимую преграду, а на всех остальных направлениях прорываться просто бессмысленно. Что касается германского командования, то оно прекрасно понимает, что вырваться из столь глубокого мешка невозможно, и шлет окруженным приказы любой ценой держаться на существующих рубежах. Верховный главнокомандующий уже осведомлен, что в прошлой истории в конце войны в течение девяти месяцев существовал так называемый Курляндский котел, который, несмотря на настойчивые попытки Красной Армии, не удавалось ликвидировать в течение девяти месяцев, до самого краха Третьего Рейха. Причиной столь успешного сопротивления окруженной группировки являлось отсутствие морской блокады Курляндского полуострова, благодаря чему двести пятьдесят тысяч вражеских солдат до самого конца войны через порты Лиепаи и Вентспилса могли регулярно получать людские пополнения и материальное снабжение, а в документах германского командования Курляндский котел фигурировал как плацдарм.
Вторая задача – пресечь снабжение окруженной группировки по воздуху. Тут ответственность разделена. На экспедиционном корпусе уничтожение аэродромов и наведение на немецкие транспортные самолеты советских истребителей при помощи барражирующих над Балтикой на недосягаемых высотах самолетов-радаров. Сбивать «тетушек Ю» и «Хейнкели» буксирующие десантные планеры ВВС РККА должны сами, ибо орлы мух не ловят. Пока получается сбивать до половины всех транспортных самолетов, которые в ночное время летят от Вентспилса напрямую через Рижский залив с грузами для окруженной группировки. Истребителей, приспособленных для ночного перехвата путем установки соответствующего оборудования из будущего, в ВВС РККА еще очень мало, а транспортных самолетов у немцев пока вполне достаточно. Но и тут есть положительный момент. Транспортников над Рижским заливом сбивается значительно больше, чем их выпускают немецкие авиазаводы, а потери в экипажах вообще невосполнимы, ибо в зимнее время сбитый немецкий летчик живет в балтийской воде не более пятнадцати минут. Если в первые дни, пока в Ригу и на Моонзундские аэродромы не перебросили модернизированные МиГ-3, которые раньше обеспечивали ПВО Москвы, перевозки по воздушному мосту были достаточно интенсивны, то теперь они быстро идут на спад.
Третья задача – пресечь возможность снабжения или эвакуации окруженной немецкой группировки по морю. С учетом того, что Моонзундкий архипелаг (как и полуостров Ханко) до сих пор удерживается Красной Армией, это не шибко сложное дело. С мыса Церель вход в Рижский залив днем и в хорошую погоду просматривается визуально, а в туман и ночью – при помощи доставленного из будущего радара. Ради уничтожения крупных боевых или транспортных кораблей кригсмарине, а также минирования портового фарватера донными минами, можно будет задействовать авиагруппу экспедиционного корпуса, а с остальным справятся эсминцы и торпедные катера Красного Балтфлота. Вождю даже показали заснятое с самолета-разведчика видео, как разламывается пополам и тонет в водах Рижского залива легкий германский крейсер «Лейпциг», в который (наверное, из хулиганских побуждений или с целью испытания по реальной цели) влепили новейшую даже на том конце портала противокорабельную ракету «Кинжал».
Впрочем, очевидно, что если не пытаться заваливать вражескую группировку трупами, даже в условиях полной блокады возиться с ней придется еще как минимум месяца два-три, то есть как раз до весны. Заваливать трупами очень не хотелось. С одной стороны, стыдно перед потомками, которые не одобряют такой способ ведения боевых действий, с другой стороны, это совсем не эффективный способ ведения боевых действий. Достаточно вспомнить итоги Духовщинской и Ельнинской наступательных операций, предшествующих образованию Врат и вмешательству в войну Экспедиционного корпуса потомков. Тридцать тысяч убитых на Духовщине и десять тысяч под Ельней при весьма скромных тактических успехах и полном отсутствии стратегического результата. При этом потери противника были в четверо-пятеро меньше советских. Не зря же историки потомков назвали решение Ставки легкомысленным. Достаточно сказать, что в сорок тысяч погибших обошлась операция по ликвидации окруженных под Смоленском соединений группы армий «Центр», а в двадцать тысяч – недавний прорыв линии фронта в районе Невеля и Новозыбкова. Но у этих наступательных операций был стратегический результат, приведший к разгрому и уничтожению крупных группировок противника, а не к его оттеснению на несколько километров. Поэтому и группировку восемнадцатой армии под Пярну требуется брать осадой и измором, а не лобовыми атаками пехоты на пулеметы.
Занимаясь вопросами текущего положения на фронтах, вождь сначала не обратил особого внимания на пакет со сводкой Разведупра НКВД, тихо положенный ему на рабочий стол бессменным секретарем Поскребышевым. Пакет как пакет; но когда очередь до него дошла и его содержимое было прочитано, вождь непроизвольно выругался – сначала по-грузински, а потом и по-русски. Собственно, это было еще одно свидетельство того, что локомотив Истории соскочил с накатанной колеи и попер куда-то вдаль по целине, не разбирая пути.
Из прочитанного донесения следовало, что вместо ожидавшегося десятого-одиннадцатого декабря объявления Третьим Рейхом войны Соединенным Штатам двенадцатого Гитлер выступил по радио с речью, в которой выразил Америке свои искренние сожаления и соболезнования по поводу вероломного нападения Японской империи на Перл-Харбор. При этом он умудрился ни словом не обмолвиться о том, что совершившая агрессию Японская империя является союзником нацисткой Германии по Антикоминтерновскому пакту, а также об американской плутократии и засилье во властных кругах на Капитолийском холме еврейского элемента, о котором он каждый раз талдычил в прежние времена. В тоже время бесноватый фюрер в своем выступлении особо напирал на то, что в условиях нарастания красной и желтой опасности чистые арийские народы, англосаксы и германцы должны плечом к плечу сплотиться ради будущего выживания… Одним словом, полный вывих сознания наизнанку.
К тексту речи прилагалась аналитическая записка, составленная совместной российско-советской группой специалистов, в которой нейтральным тоном указывалось, что столь значительные изменения в настроениях Гитлера вызваны тяжелым положением Третьего Рейха на советско-германском фронте. Вермахт на грани поражения, и его окончательный крах – лишь вопрос времени и нескольких решающих наступательных операций, по масштабу сопоставимых с рывком Экспедиционного корпуса потомков на Ригу и финальной фазой переломного Смоленского сражения, закончившейся окружением группы армий «Центр». В таких условиях Гитлер не только не стал объявлять Америке войну, но даже выразил ей сочувствие, фактически разорвав ставший бесполезным союз с Императорской Японией. Первым и самым очевидным следствием из этого решения станет то, что американцы в ближайшее время не будут напрямую вмешиваться в развитие событий на Европейском театре военных действий. Мягко говоря, на этот раз японцы отлупили янки сильнее, чем в другой истории, и теперь американцам не до Европы. Даже если Рузвельт пожелает вступить в войну на стороне Великобритании, Конгресс не даст ему на это разрешения.
Другим следствием новой американской политики Гитлера может стать попытка использования прогерманских кругов в правящем классе Америки для посредничества в заключении сепаратного мира с Британией и (чем черт не шутит) создания «атлантического альянса» США, Британии и Германии для ведения войны против СССР и Японии. Рузвельт и Черчилль, конечно, не так глупы, чтобы поддаться на эту простую замануху, да и сама личность Гитлера настолько одиозна, что с ним вряд ли кто-нибудь будет иметь дело, но в так называемых «демократических» странах политики – вещь достаточно легкозаменимая. Они внезапно умирают от хронических болезней, их убивают разные безумцы, они проигрывают выборы или же (если хотят жить) добровольно уходят в отставку в тот самый момент, когда перестают соответствовать текущим задачам настоящих хозяев жизни.
Кстати, Германии это тоже касается. Спасая режим, Гитлера могут принести в жертву, его преемник отречется от самых людоедских идей, после чего все препятствия для заключения мира и даже союза между США, Британией и Германией будут сняты. Ведь СССР, получивший помощь от потомков, так и не присоединился к Атлантической хартии, заключенной между США и Британией, а это значит, что третьим участником этого соглашения может стать Гитлеровская Германия. США при таком развитии событий опять же сами в войну не вступят, но будут снабжать Германию и, возможно, Британию всем необходимым для ведения боевых действий. Это будет нечто вроде существующего в будущем НАТО, но двумя этажами ниже. Впрочем, для такого исхода событий необходимо, чтобы в Германии умер Гитлер, а в США Рузвельт, при этом Черчилля в Британии можно и не отстранять, потому что с мировой коммунистической угрозой он будет сражаться не менее яростно, чем с гитлеровским фашизмом. Не исключено, что такое резкое изменение германской внешнеполитической риторики связано с тем, что Гитлером банально манипулируют и в нужный для манипулятора момент его ликвидируют с равнодушием мясника.
Причитав этот документ, Сталин задумался. С одной стороны, картина, конечно, фантастическая, а с другой стороны, на протяжении его жизни столько разной фантастики воплотилось в жизнь (начиная с построения первого в мире государства рабочих и крестьян, а также социализма в одной отдельно взятой стране), что ничего абсолютно невозможного в подобном развитии событий он не увидел. Да и в том прошлом потомков, которое он успел изучить, подобные поползновения тоже были. Это и чрезвычайно своевременное для союзников покушение на Гитлера (которое не удалось из-за ничтожной случайности), и такая же своевременная смерть Рузвельта перед самой победой над фашизмом с выдвижением на первые роли бывшего сенатора Трумена, желавшего, чтобы Америка поочередно помогала и СССР и Германии, и обе этих страны окончательно истощили друг друга в ожесточенной войне… При этом ключевой фигурой в США становится президент Рузвельт – с его устранением изменение вектора политики становится неизбежным, а, с позволения сказать, ключом ключа является вице-президент Уоллес – настолько левый демократ, что почти социалист. Прежде уничтожения Рузвельта следует ждать информационной или террористической атаки на этого человека, ибо вряд ли банкирское сообщество, что правит Америкой из-за кулис, решится отдать ему власть хоть на малое время.
Верховный взял блокнот и стал записывать. Завтра вечером он соберет совещание. От ЦК – Молотов, Маленков и Лаврентий, от военных – возможно, Василевский или Шапошников, еще надо бы позвать посла России из будущего, товарища Карасина, а также командующего Экспедиционным корпусом товарища Матвеева. Но перед этим совещанием завтра днем он обязательно должен встретиться с американскими представителями Гарри Гопкинсом и Элеонорой Рузвельт, которые как раз сегодня прибыли в Москву, и составить мнение об их реакции на неожиданный маневр Гитлера. Мнений может быть много и самых разных, но решение придется принимать только ему, товарищу Сталину.

13 декабря 1941 года, полдень. Японская империя, Токио, Императорский дворец «Мейдзи», зал для совещаний с министрами в присутствии императора. 
Присутствуют: 
Император Хирохито (посмертное имя Сёва);
Главнокомандующий Объединенным флотом – адмирал Исороку Ямамото;
Премьер-министр – генерал Хидеки Тодзио;
Министр армии – генерал Хадзимэ Сугияма;
Министр иностранных дел – филолог-германист Сигэноре Того.
Обычно, совещаясь с министрами, император должен хранить молчание, чтобы все из них могли высказаться, а солнцеликий и божественный беспристрастно взвесил бы их мнения на весах своей мудрости. Но сегодня все пошло не так. Открывая совещание, император внимательно оглядел стоящих навытяжку перед его троном сановников и, против идущего издревле обыкновения, заговорил первым. Это было так же неожиданно, как если бы голосом заговорила статуя Будды.
– Господин Тодзио, – внешне спокойным тоном произнес Хирохито, – скажите, что вы посоветуете делать нам теперь, когда война с Америкой уже идет, а наш единственный союзник отказался от нас и теперь совершает жесты дружбы в сторону наших врагов? Ведь это вы, господин Тодзио, два года назад настаивали на том, чтобы страна Ниппон присоединилась к антикоминтерновскому пакту? И что теперь? А теперь мы слышим исходящие из Берлина вопли нашего так называемого союзника о желтой угрозе и узкоглазых азиатских дикарях, напавших на белых арийцев. Как это понимать, спрашиваю я вас?
– Наверное, Божественный Тенно, – неуверенно сказал министр иностранных дел Сигэноре Того, – германский вождь Адольф Гитлер обиделся на Японию за то, что она двинулась в южном, а не северном направлении, в то время как Германия изнемогает в ожесточенной борьбе с большевиками.
– Господин Того, – с отвращением, будто ругательство, произнес император, – не далее как месяц назад вы и другие присутствующие здесь министры сами подтвердили, что северное направление экспансии не только полностью бесперспективно, но и опасно для нашей Империи. Надеюсь, господа, вы и сейчас не откажетесь от своих слов?
– Да, Божественный Тенно, – вместо министра иностранных дел ответил министр армии генерал Сугияма, – несмотря на то, что в составе нашей Квантунской армии более миллиона солдат и офицеров, противостоящий ей русский Дальневосточный фронт имеет в своем составе ничуть не меньшие силы, располагающиеся в долговременных приграничных укреплениях. Продвижение в северном направлении имело бы смысл только в том случае, если бы германская армия еще до наступления осени сумела полностью разбить противостоящие ей силы Красной Армии и принудить правительство большевиков к капитуляции. В настоящий момент, когда Красная Армия не только не разгромлена, но и одерживает победу за победой, следовать этому плану было бы авантюрой. Даже сражаясь на два фронта, русские смогли бы нанести нашей армии тяжелые потери и заставить ее надолго застрять на своих приграничных укрепрайонах. Кроме того, даже в случае успеха продвижение в Сибирь не даст нам того, что мы ищем на южном направлении: нефти, каучука и других необходимых для нашей Империи видов промышленного сырья. Без нефти война сама остановится через пару месяцев. Конечно, крах нашего германского союзника при этом оказался бы несколько отложен в неопределенное будущее, но как мне кажется, достигнуто это было бы для нас слишком высокой ценой…
– Вот, господин Сугияма, – не меняясь в лице, произнес император, – наконец-то вы хоть немного поумнели. Когда случился китайский инцидент, вы говорили мне, что после наступления тремя дивизиями мы немедленно перейдём к мирным переговорам. Тогда же вы лично обещали, что эта война будет быстрой и не потребует большого количества ресурсов. С тех пор прошло четыре года, а победы над Китаем не видно. Меня очень радует, что вы сделали вывод из той истории и не втравили нас в еще одну безнадежную авантюру.
Немного помолчав, император Хирохито обвел взглядом внимающих ему министров.
– А теперь, – произнес он после небольшой паузы, – давайте вернемся к главной теме нашего разговора. Господин Ямамото, скажите, у нас был шанс избежать войны с Америкой?
– Увы, нет, о Божественный Тенно, – ответил адмирал Ямамото, – Америка, как и Германия, толкала нас по северному пути, подальше от своих владений на Филиппинах и Гуаме, поближе к большевистской Сибири и Дальнему Востоку. Еще мы были нужны янки для того, чтобы вести борьбу с коммунистическим влиянием в Китае. Только это, и ничего больше. Едва мы стали проявлять непокорство, как нас принялись бить экономическими санкциями. В том, что наши войска заняли Французский Индокитай, президент Рузвельт увидел конфликт с американскими интересами и тут же запретил продавать нам станки, самолеты, моторы и авиационный бензин. Последним его шагом, напрямую вынуждающим нас начать войну, был запрет на продажу сырой нефти, запасы которой в Японии крайне ограничены. Если бы мы стали двигаться к южному ресурсному региону, где имеются все необходимые нам ресурсы, без объявления войны Соединенным штатам, то наша Империя постоянно находилась бы под страхом внезапного уничтожающего удара янки, которые сами бы выбирали время и место атаки. Вы только представьте себе, что мы атаковали голландские и британские колонии, не тронув американских баз и не объявив войны Соединенным Штатам… Наш Флот ожесточенно сражается в южных морях за необходимые ресурсы, Госпожа Армия ведет бои с англичанами в Бирме, Новой Гвинее и, может, даже в Австралии. И в этот момент у входа в Токийский залив объявляются корабли американского Тихоокеанского флота, а их командующий от имени своего президента предъявляет вам ультиматум о капитуляции… Если кто-то забыл о черных кораблях коммодора Перри, то янки ему быстро о них напомнят…
– Да, господин Ямамото, – согласился император, – это была весьма неприятная ситуация. Но скажите, что же нам делать сейчас, когда война началась, а наш единственный союзник грозит переметнуться в наших врагов?
– Я всегда был против нашего членства в Антикоминтерновском пакте, – с хмурым видом ответил адмирал Ямомото, – глупо было вступать в союз с германскими националистами, которые только себя считают настоящими людьми, а остальных, в том числе и представителей японской нации, называют недочеловеками. При этом янки точно такие же, просто они явно не показывают того, о чем думают, как и остальные представители европейских народов: англичане, французы, итальянцы и прочие. Единственные, от кого вы не услышите обидных слов по поводу своей внешности и происхождения, это русские. Им неважно, какая у вас форма носа, цвет кожи и разрез глаз; их волнует только то, разделяете вы их идеи или нет…
– Так вы, господин Ямамото, предлагаете вступить в союз с большевиками? – сквозь зубы процедил генерал Тодзио.
– Отнюдь нет, господин Тодзио, – с легким поклоном ответил адмирал Ямамото, – я всего лишь показываю, что наша страна очутилась в такой тяжелой жизненной ситуации, когда у нее нет и не может быть настоящих союзников. Собственно, и сорок лет назад, когда рассматривался вопрос об англо-японском союзе, мы были для англичан не более чем инструментом, призванным ограничить русскую экспансию. И если бы мы проиграли ту войну, то никто на берегах Темзы не проронил бы ни единой слезы и ни единого горестного вздоха. Когда инструмент ломается, его просто выбрасывают. Таким же инструментом мы были и для господина Гитлера с его антикоминтерновским пактом. Поэтому, как только Японская империя перестала играть роль пугала, удерживающего на Дальнем Востоке русские дивизии, он тут же отправил этот союз в мусорную корзину и начал подлизываться к американцам…
– Мы вас поняли, господин Ямамото, – произнес император, – теперь скажите – знаете ли вы рецепт, каким образом нашей империи избежать грозящих ей опасностей?
Адмирал Ямамото склонил перед императором голову.
– Союз с Германией, о Божественный Тенно, – сказал он, – оказался фикцией. Да и без того пользы с того союза было не больше, чем от сотрясения воздуха. Англосаксы, французы, голландцы – это наши враги, которые владеют тем, что необходимо нашей Империи. Союз с русскими большевиками невозможен по идейным соображениям, а если бы был возможен, то между нами уже лежит кровопролитная русско-японская война, отобранная у русских китайская восточная железная дорога и несколько инцидентов последнего времени, каждый из которых по ожесточению тоже равен небольшой войне. Мне даже сложно представить себе плату, какую русские могли бы потребовать за заключение подобного союза. Как минимум они могут потребовать восстановления статус-кво, существовавшего на девятое февраля тысяча девятьсот четвертого года.
– Так все же, господин Ямамото, – произнес император с нажимом, выдающим истинное волнение, овладевшее этим человеком, – вы у нас великий стратег и тактик, поэтому я спрашиваю вас: есть ли у вас план того, как наша Японская империя может преодолеть грозящую ей опасность поражения?
– У меня есть план, о Божественный Тенно, – ответил адмирал Ямамото, – да только большинству присутствующих здесь он покажется безумием…
– Говорите, господин Ямамото, – приказал император, – вы лучший ум из всех собравшихся, не исключая и меня, и мы обязательно должны вас выслушать.
– О Божественный Тенно, – ответил тот, – мой план заключается в том, что мы должны сражаться с англосаксами изо всех сил, отодвигая рубежи обороны как можно дальше от наших берегов и в то же время выбирая задачи по силам, чтобы не потерпеть поражения. Одновременно мы должны внимательно наблюдать за сражениями в Европе и быть готовыми к тому, что однажды, полностью разгромив Германию, русские армии развернутся в нашу сторону. Пытаться сдержать их с помощью Квантунской армии – это все равно что останавливать удар цунами при помощи наскоро построенной дамбы из хвороста, глины и конского навоза. Волна сметет эту преграду и даже не заметит. Когда мы имеем дело с настоящей волной цунами, то при первых признаках наступления подобного бедствия мы не возводим никаких преград, а хватаем в охапку все, что у нас есть ценного, и уходим на ближайшую возвышенность, где нас не достанет ярость богов. Русские большевики, вкупе со своими русскими союзниками из будущего, могут считаться такой же неодолимой и непостижимой силой, как тайфун, цунами, землетрясение и извержение вулкана, тем более что первопричина появления в нашем мире Врат непостижима нашим разумом – а значит, они могут считаться сверхъестественным явлением. Противостоять обстоятельствам непреодолимой силы, имеющим сверхъестественные причины, глупо и бессмысленно…
– Господин Ямамото, – нахмурился император, – ваша безумный план заключается в том, что вы предлагаете нам попытаться разменять Манчжурию и Корею на союз и покровительство русских большевиков и их потусторонних покровителей? Я понимаю, что в таком случае мы получим поддержку, которая так необходима нам в борьбе с англосаксами. Но что если цена такого размена окажется слишком высока и господин Сталин затребует от нас больше, чем мы можем отдать, не теряя лица?
– В таком случае, о Божественный Тенно, – ответил адмирал, – мы будем сражаться до конца против всех врагов и разлетимся в мелкие дребезги, будто кусок яшмы. Но в этом деле есть несколько крайне важных обстоятельств. Во-первых – нашей флотской разведке удалось установить, что там, в далеком будущем, за семьдесят семь лет вперед, Россия и Америка являются врагами и смотрят друг на друга через прицел. Причем эта вражда началась сразу после завершения этой войны, и господин Сталин об этом наверняка осведомлен. Во-вторых – к японцам у русских из будущего отношение совсем другое. Они восхищаются нашим мужеством и готовностью к самопожертвованию ради императора – точно так же, как они восхищаются стойкостью своих предков и их готовностью сражаться даже в самой безнадежной ситуации. Вспомните осаду Порт-Артура и какой кровью пришлось заплатить за него японской армии, несмотря на то, что положение осажденных было безнадежно. В каком-то смысле между японцами и русскими значительно больше сходства, чем между русскими и европейцами, а также европейцами и нами. Как я уже говорил, они – единственные из длинноносых варваров, которые видят в нас таких же людей, а не узкоглазых желтомордых обезьян. В-третьих – как говорят в Европе, враг моего врага – мой друг. Сейчас господин Гитлер терпит одно поражение за другим и отчаянно нуждается в союзниках. Потому-то он и старается задобрить янки выражением сочувствия и поддержки. В обмен он хочет мира и союза с британцами и янки, чтобы единым фронтом противостоять русским большевикам, которые вот-вот придут его убивать, и нам, потому что мы тоже не прощаем предательств. В случае если господину Гитлеру или его преемнику это удастся, наша задача – договориться с большевиками и их покровителями значительно упростится, так как тогда они будут искать дружбы с нами еще до завершения войны в Европе…
– Мы вас поняли, господин Ямамото, – с глубоким вздохом произнес император Хирохито, – ваш план действительно безумен. Скажите, если русские большевики просто оставят нас в покое, имеем ли мы хоть какой-нибудь шанс выиграть войну против янки самостоятельно?
– Нет, о Божественный Тенно, – ответил Ямамото, – еще когда мы разрабатывали план войны против янки и их союзников, я сразу сказал вам, что если нам повезет не наделать грубых ошибок, мы сможем расширять наш радиус безопасности в течение года или около того. Потом созданная непревзойденной американской промышленностью военная мощь поставит предел нашему расширению, после чего мы перейдем к обороне и начнем откатываться назад. Сначала наше отступление будет медленным, но мощь врага будет все время нарастать, и мы будем отступать под его натиском все быстрее и быстрее. Каждая наша потеря в кораблях или людях будет невозобновима, а у врага всегда найдется замена. Его верфи будут спускать корабли на воду быстрее, чем мы будем их топить; и так будет продолжаться ровно до тех пор, пока силы наши не окажутся истощены и нас не постигнет крах.
– И вы полагаете, – спросил император, – что союз с русскими сможет уберечь нас от такой судьбы?
– Думаю, о Божественный Тенно, что да, – ответил адмирал Ямамото, – если кто-то и сможет навести на янки достойный их страх, так это только они. В любом случае, поскольку мириться с янки бессмысленно, а союз с Германией разорван не нами, такое решение остается единственно возможным. В противном случае, как я уже говорил, нам придется сражаться без всякой надежды на победу и погибнуть всем до единого, ибо победители не будут знать, что такое пощада.
– Хорошо, господин Ямамото, – холодно-равнодушным голосом сказал император, – мы принимаем ваш план, тем более что другого, как вы говорите, нет и быть не может…
– О Божественный Тенно, – неожиданно подал голос премьер-министр Тодзио, один из самых ярых сторонников союза с гитлеровской Германией и нападения на СССР, – в таком случае прошу принять мою отставку и все извинения, надлежащие в таком случае. Я плохо служил вам и принимал неверные решения, а потому прошу простить меня и разрешить совершить ритуал сеппуку, ибо ничего подобного тому, что только что предложил господин Ямамото, принять и одобрить не могу.
– Я принимаю вашу отставку, господин Тодзио, – ответил император, с которым вся эта мизансцена была согласована заранее, – но погодите совершать ритуал сеппуку, я вам это запрещаю. Вы еще понадобитесь мне для того, чтобы сослужить стране Ниппон последнюю службу в качестве генерала. А теперь вы все, господа министры, идите и ждите особых указаний. Нет, нет; вы, господин Ямамото, пока задержитесь, к вам у меня есть отдельный разговор…
После того как бывший премьер, а также его министры, вышли из залы для совещаний, император Хирохито посмотрел на адмирала Ямамото и устало произнес:
– Ну вот, Исороку-сан, – все произошло как вы их хотели. Ваш безумный план принят, а генерал Тодзио подал в отставку. Хотя это все выглядит весьма сомнительно, я с вами согласен. Если мой великий дед счел не зазорным для победы над русскими прибегнуть к покровительству англичан и американцев, то не будет ничего плохого в том, если я для победы над теми же англичанами и американцами прибегну к покровительству русских. Только ответьте на один вопрос. Кто, по вашему мнению, должен будет занять место господина Тодзио и стать вашим верным помощником в подготовке окончательной победы? Ваши противники сейчас растеряны и дезориентированы, предательство господина Гитлера выбило у них почву из-под ног, так что, думаю, рекомендованному вами человеку не будут чинить значительных препятствий.
– О Божественный Тенно, – после некоторой паузы произнес адмирал Ямамото, – я считаю, что премьер-министром должен стать адмирал Симада Сигэтаро. Я лично знаю его уже много лет. В тысяча девятьсот четвертом году мы вместе окончили Военно-морскую академию. Сигэтаро-сан участвовал в Цусимском сражении в качестве мичмана на крейсере «Идзуми». Он член Высшего военного совета и достойный слуга Хризантемового трона…
– Я вас понял, Исороку-сан, – сказал император Хирохито, – и согласен, что из адмирала Сигэтаро должен получиться хороший глава кабинета. Надеюсь, вы сами известите его о том, что не далее как завтра он должен представить мне на рассмотрение список будущих министров. А теперь ступайте, аудиенция закончена. И да пребудет с вами благословение богини Аматерасу.

13 декабря 1941 года, Полдень. СССР, Москва, здание Посольства Соединенных Штатов Америки на Моховой улице. 
Элеонора Рузвельт, супруга и единомышленница 32-го Президента США Франклина Делано Рузвельта 
Москва… Я много раз представляла ее в своем воображении во время путешествия на крейсере «Огаста». Она виделась мне угрюмой, холодной, тоскливой, серой…
И вот я здесь, в этом древнем русском городе, столице Советского Союза. Оказалось, что нарисованный моей фантазией образ имеет с реальностью мало общего. Я не могла наглядеться на этот город, полный неуловимого очарования даже в столь суровую для него пору. Он был непохож ни на один из виденных мной прежде городов. Несмотря ни на что, Москва была прекрасна. Казалось, ее стены, тротуары, проспекты, здания хранят на себе отпечаток особого благословения. Да, в реальности Москва оказалась не темным полуразрушенным городом, по которому бесцельно бродят оборванные голодные люди; нет, это был город-боец, одетый в военную форму и бдящий с винтовкой у ноги… Конечно, улицы и проспекты русской столицы не освещались праздничной иллюминацией, фонари на улицах редки и гаснут за полчаса до полуночи, а каждый житель или гость этого города обязан соблюдать светомаскировку. Однако в москвичах нет и следа запуганности и забитости. Больше всего меня поразили их лица – настолько, что каждое из них хотелось запомнить. Суровые, но при этом одухотворенные, они в своей массе выражали уверенность в скорой победе. Терпение, сила духа, преданность своим идеалам – все это отчетливо читалось у них в глазах. Глядя из окна машины на жителей русской столицы, я хорошо ощущала их нерушимое единство, которое и придавало мощи этому народу…
Мы ехали по городу, и то тут, то там попадались зенитные орудия, прожекторные установки и приготовленные к подъему аэростаты воздушного заграждения. Но, как мне пояснили, все это оружие бездействует уже более трех месяцев, потому что между Москвой и немецкими аэродромами где-то в окрестностях Брянска базируются истребители русских из будущего – это как раз благодаря им налет на Москву превращался для немецких летчиков в особо неприятную форму самоубийства.
Все это стало мне известно из уст моей новой знакомой – Маргарет Бурк-Уайт. Впрочем, заочно я уже была с ней знакома еще задолго до описываемых событий. Кто ж не знал фотожурналистку Маргарет Бурк-Уайт! Персона она очень известная – как в Америке, так и за ее пределами, – и, надо сказать, слава у нее вполне заслуженная. Что бы ни происходило в мире – она всегда оказывалась в гуще событий со своей неизменной фотокамерой, запечатлевая историю в своих гениальных кадрах. Энергичная, отчаянная, с авантюрным складом характера, Маргарет была непревзойденным мастером фоторепортажа. Насколько мне было известно, это ее вторая командировка в Советский Союз, первый раз она была здесь в 1930-м, кажется, году… И уже тогда она произвела очень хорошее впечатление на руководителей Кремля (а именно – на дядю Джо), что, конечно же, можно было с полным правом считать успехом.
Маргарет находилась в Москве уже более полугода. Она видела, каким этот город был перед самым нападением Германии, была свидетелем первых дней войны, а также жила здесь в то время, когда с неба каждую ночь падали бомбы, а с фронтов приходили нерадостные известия. Когда ей предложили эвакуироваться в русскую запасную столицу Куйбышев, где было вполне безопасно, она сказала, что приехала сюда работать, а не прятаться от войны, и осталась в Москве. За эту храбрость Маргарет допустили фотографировать в Кремль, когда в конце июля Гарри Гопкинс встречался там с дядей Джо (Сталиным).
А потом она была свидетельницей пришествия русских из будущего… Это произошло, когда на столицу прекратились ночные налеты, и потом, в финале грандиозного Смоленского сражения, москвичи поздравляли друг друга с первыми освобожденными у немцев городами и первыми победами – и все это Маргарет запечатлела на фотопленку. Естественно, я видела ее снимки. Радостные лица, счастливые улыбки, слезы на глазах… Интересно, что на фотографиях всегда можно было с точностью определить, кто из запечатленных людей – русские из будущего, а кто – русские из нашего времени. Как-то я спросила Маргарет, почему так. Она взяла у меня из рук снимки и стала их внимательно рассматривать.
«Выражение лиц… – наконец подняла она на меня взгляд. – Посмотри: „здешние“ русские как будто более открыты в своих эмоциях. Они ничем не сдерживаются, не скрывают своих чувств. Русские же из будущего словно все время контролируют себя. Да, их чувства тоже искренни, но, знаешь, это именно отпечаток ПОСЛЕЗНАНИЯ делает их лица такими… другими… – Она вновь склонилась на фотографиями. – Впрочем, держу пари, что это заметно только нам с тобой…»
Маргарет обладала веселым, легким характером, много улыбалась и любила поговорить; с некоторых пор мы с ней стали неразлучны. Общаясь с ней, я всякий раз делала для себя удивительные открытия касательно того, чем жил Советский Союз в эти дни… Маргарет была честна, и это тоже играло немаловажную роль в нашем общении. Кроме того, она была непредвзята. Она блестяще выполняла свой долг журналиста, при этом еще получая большое удовольствие. Жизнь искрилась в ее голубых вечно смеющихся глазах… Мысли свои она выражала обычно коротко и ясно. Любила и добродушно пошутить.
«А хочешь, я расскажу тебе о некоторых своих впечатлениях в стиле советских ораторов?» – говорила она.
Я, естественно, кивала.
Маргарет хмурила брови, поджимала губы и начинала говорить с каким-то специфическим и очень знакомым выражением.
«В те дни, когда происходил перелом, – вещала она, направив взгляд куда-то сквозь меня и резко жестикулируя, – вермахт был похож на упитанного хряка, который попал в руки опытного древнего жреца, острым ножом заживо отсекающего у него один кровоточащий кусок за другим и тут же бросающего их на жарко рдеющий алтарь Победы… Миллионы русских вдыхали этот фимиам, которым исходили газеты, радио и кинотеатры – и им сразу становилось хорошо и отрадно, забывались поражения первых двух месяцев войны, прибавлялось сил для того, чтобы работать на военных заводах и учреждениях, которые продолжат выпускать свою продукцию даже тогда, когда на них сверху падают бомбы…»
Я слушала ее и улыбалась. Ни грамма издевки не было в этом спектакле. Наоборот, она глубоко уважала эту страну, можно даже сказать, любила ее. Сделанные ею фотографии неизменно прославляли силу духа русских, их чувство родины и ответственности перед своей страной…
Маргарет продемонстрировала мне и фотографии с парада, который каждый год проходит в Москве в честь победы их революции. На этом мероприятии дядя Джо впервые показал во всей красе своих союзников из другого мира, чем, надо сказать, изрядно переполошил половину мира. Огромные боевые машины с большими пушками, будто снятыми с крейсеров, проехали по Красной Площади, и во время этот их экипажи в верноподданическом экстазе пожирали глазами большевистского вождя…
Я рассматривала сделанные Маргарет фотографии и думала, что эти сытые, прекрасно обмундированные и натренированные профессиональные убийцы себе подобных по праву могли бы претендовать на звание сверхчеловеков, которое ошибочно присвоили себе Гитлер и компания. Только на фотографиях было видно, что ни один из них не думал о подобных вещах, не исходил спесью и не считал себя принадлежащим к какой-то особой элите, к сливками человечества. Удивительные люди эти русские… Даже совершив нечто невероятное, они не считают себя особенными и достойными высокой награды. Если любого из них спросить о том, как он совершил свой подвиг, он скажет, что никакого подвига не совершал, а просто был как все. Загадочная русская душа… Впрочем, задача увидеть дядю Джо и задать ему несколько откровенных вопросов до сего дня не решалась никак. Нам заявляли, что большевистский вождь занят, обдумывает планы следующей кампании, работает над документами и занимается другими не менее важными для государства делами.
А за завтраком посол Стейнхард сообщил нам с Гарри, что сегодня нам наконец предстоит эта долгожданная встреча с дядей Джо… ну а потом он как бы мимоходом добавил еще одну новость – и от нее у меня опять голова пошла кругом, как будто мало мне было предыдущих историй. Оказывается, вчера Гитлер выступил по Берлинскому радио и вместо объявления войны Соединенным Штатам Америки выразил американской нации сочувствие и соболезнование, как подвергшейся неспровоцированному нападению. При этом американцы были названы им чистокровными арийцами, переселившимися на просторы американского континента, а японцев Гитлер назвал дикими азиатскими варварами. Это что же получается? Алчный хищник прикинулся невинным барашком и заблеял, чтобы усыпить нашу бдительность? Гарри, то есть мистер Гопкинс, еще окончательно не пришедший в себя после внезапного нападения на Гавайи, несколько неуверенно предположил, что такой неожиданный приступ дружелюбия произошел с этим международным людоедом только потому, что ему отчаянно нужны посредники для мирных переговоров с Британией. А там, как он надеется – чем черт не шутит, может быть, удастся присоединиться к Атлантической хартии, подписанной между Британией и Соединенными Штатами, и поменять ее направленность с антигитлеровской на антикоммунистическую.
Еще Гарри сказал, что такие надежды может питать только идиот. Пока жив Фрэнки, эти мечты останутся только мечтами, и не более того. А если Фрэнки умрет, то к власти придет мистер Уоллес – а он ненавидит Гитлера даже больше, чем мой муж. Если бы Гитлер просто промолчал, то сошел бы за более-менее вменяемого. А тут какие-то бредни с обещанием признать англосаксов стопроцентными арийцами и выделить им в будущем всемирном Рейхе долю, равную германской… Похоже, что этот тип решил, что стоит ему поманить пальчиком – и Америка с Британией примчатся к нему, как два глупых добермана, виляя хвостами. Конечно, у нас в Америке много людей, для которых слова «красный», «комми», «большевик» страшнее самого сатаны, но сейчас они стараются не выказывать своих взглядов, потому что русские большевики, сражающиеся за свободу свой страны, сражаются и за свободу нашей Америки.
Правда, немного подумав, Гарри сказал, что все может поменяться… в том случае, если умрет сам Гитлер. Его фигура не годится в качестве высокой договаривающейся стороны. Даже такой завзятый антикоммунист как Черчилль будет договариваться с этим типом только о безоговорочной капитуляции и последующем чистосердечном раскаянье с повешением в Тауэре. Но все изменится, если Адольфа не станет, а вместо него будет выступать какая-нибудь чисто техническая фигура честного военного, который отменит пресловутые расовые законы и покажет, что новое руководство рейха служит не человеконенавистнической нацистской идеологии Гитлера, а только своей стране, в свое время несправедливо обиженной Версальским миром. Все преступления и убийства на совести покойного Гитлера, а они все – невинны и чисты.
И вот тогда настанет очередь Фрэнки… Ведь для Черчилля новое руководство Германии, отрекшееся от прежних заблуждений и преступлений, будет уже вполне приемлемым. На моего мужа сразу начнут давить со всех сторон, понуждая объявить Империей Зла уже не Третий Рейх, а Советский Союз и его союзника из иного мира. Не меньшая кампания будет возбуждена и вокруг мистера Уоллеса. Моего мужа начнут подталкивать к тому, чтобы он избавился от такого вице-президента, ведь мистер Уоллес – левый демократ, а это в глазах некоторых наших политиков, оголтелых в своем социал-дарвинизме, означает почти что социалист или коммунист. И я даже знаю, что будут использовать против Фрэнки в качестве шантажа… Достаточно много людей в околовластных кругах знают, что Белый Дом (то есть мой муж) получил от русских из будущего достоверное предупреждение о том, что проводимая им политика опасна и неизбежно спровоцирует японское нападение. При этом он не только не изменил свою политику (и это действительно привело нас к войне с Японией в которой каждый день гибнут американцы), но даже не воспользовался этим предупреждением, чтобы сократить потери среди американских военных. Достаточно ли это для импичмента, я не знаю, но потенциал для шантажа у этой истории неплохой. Но если Фрэнки не удастся убедить изменить свои позиции или принудить к этому шантажом, то его просто убьют… Убьют для того, чтобы вместе с ним убить его Америку Нового курса, превратив нашу страну, всегда боровшуюся за свободу людей, в худшего тирана в мировой истории. Ведь, как говорил британский экономист Даннинг (и эту его фразу любят повторять большевики): «Нет такого преступления, на которое не пошел бы наш капитал, почуяв запах трехсот процентов прибыли». А прибыль от передела мира всегда образуется просто огромная, и никого не будет волновать, что ради каких-то денег в дополнение к уже существующим жертвам войны погибнут миллионы и миллионы ни в чем не повинных людей…

13 декабря 1941 года, 17:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
Верховный Главнокомандующий принял своих гостей как и подобает радушному кавказскому хозяину. Однако, как только прозвучали официальные приветствия, он стал сухим и жестким, как старый кожаный ремень.
– Мистер Гопкинс, – сказал большевистский вождь, глядя прямо в глаза американскому представителю, – мы же предупреждали вашего президента о том, что может произойти, если он продолжит свои игры с экономическими санкциями. Даже крыса, загнанная в угол, кидается на терьера. А японцы отнюдь не крысы! В их идейной парадигме капитуляция без сопротивления немыслима, а смерть в бою гораздо лучше позора унижения. Мы, конечно, сожалеем об американцах, погибших в Перл-Харборе и Филиппинах, но их смерть – на совести вашего правительства, которое не только не прекратило опасные дипломатические игры, но и не отдало приказ изготовиться к отражению внезапного нападения без объявления войны.
Выслушав перевод внешне бесстрастного молодого русского переводчика, одетого в хороший штатский костюм серого цвета, Гарри Гопкинс вскинул голову и с обидой произнес:
– Это неправда, мистер Сталин, и вы это знаете. В смысле, неправда – ваше последнее утверждение. Фрэнки, то есть мистер президент, отдал все необходимые приказы для того, чтобы предотвратить тяжелые последствия, но адмирал Киммель, как бы это сказать… недооценил серьезность ситуации.
– Вы можете не оправдываться, мистер Гопкинс, – хмыкнул Сталин, – мы знаем сейчас и знали тогда, когда мы вас предупреждали, что ваш президент сам хотел этого нападения, потому что без войны вашей Америке грозила экономическая и политическая стагнация. Сто лет назад ваш президент Монро провозгласил, что Соединенным Штатам самим Богом заповедано господствовать над Новым Светом. И вот теперь его дитятко выросло и обнаружило, что Новый Свет ему уже мал. И в тоже время ваш Конгресс, переполненный изоляционистами, не мог дать президенту Рузвельту разрешения даже на самую маленькую войну, которая была бы способна прорвать заколдованный круг. Пока другие государства воюют и делят мир (при этом кто-то взлетит к вершинам величия, а кто-то бесславно канет в небытие), Америка, запертая на своем континенте, остается при своих – то есть не участвует в дележе мира, а следовательно, стагнирует. Не так ли, мистер Гопкинс?
– Э-э-э, – сказал посланец Рузвельта, – мистер Сталин, а почему вы тогда вообще нас предупреждали, если сами не верили, что это поможет?
– А чтобы все видели, – сказал Вождь, – что Советский Союз честно делится с союзниками добытой информацией, даже если этот союзник всего лишь потенциальный. А вот вы оказались не так честны и скрыли, что вам наше вам предупреждение откровенно не нужно – точнее, нужно, но только для того, чтобы вы могли убедиться, что движетесь в правильном направлении.
– Да, это так, – вздохнул Гопкинс, на секунду отводя глаза, не в силах выдержать пронзительный тигриный взгляд Сталина, – от того, кто владеет информацией из будущего, это скрывать бесполезно. Война должна была обеспечить заказы нашей промышленности, оживить экономику, добавить нашей стране политического авторитета, но только, о Боже упаси, мы ни в коем случае не собирались ставить перед собой задачу завоевания мирового господства… Такие идеи к лицу только таким безумцам, как бесноватый фюрер в Германии и ваш Троцкий.
– Никакой Троцкий не наш, – усмехнулся в усы вождь, – да и трындел он в основном не о мировом господстве, а о мировой революции, а это, уважаемый мистер Гопкинс, несколько разные вещи… Впрочем, я допускаю, что команда президента Рузвельта даже и не мечтает о мировом господстве, зато о нем мечтают те, кто уже рвется прийти ей на смену. И ваш президент, и вы, его единомышленники, по сути, совсем неплохие товарищи, но за вами уже в очередь выстроилась такая сволочь, что рядом с ней даже Гитлер кажется вполне рядовым злодеем, а не жестоким тираном, приговорившим к смерти целые народы… – В голосе Сталина появились такие нотки, что у Гопкинса, вдруг отчетливо ощутившего нависшую угрозу, по спине пробежал холодок. – Как только эти люди придут к власти, ваш Новый Курс будет забыт, и никто из вас, важных сторонников Рузвельта, никогда больше не получит никаких постов, а Америку тут же превратят в мирового тирана, бомбами и снарядами насаждающего вашу, американскую, форму демократии. Вы понимаете, что с такой Америкой мы сразу же становимся непримиримыми врагами?
– Понимаю, – вздохнул Гопкинс, – такие силы в Америке никуда не делись. Садиться за стол переговоров с Гитлером для них, конечно, неприемлемо, но если тот умрет, руки у них будут развязаны. Вас они тоже любят не более чем Сатану, так что прогноз вражды между нашими странами, пожалуй, очевиден. – Гопкинс подавил вздох.
– Если Гитлер вдруг умрет, – сказал Сталин, – то вы, вице-президент Уоллес и ваш друг Фрэнки следующие. Конечно же, для этих людей сменить вице-президента было бы желательно на выборах, но те состоятся только в сорок четвертом году, а так долго эти люди ждать не смогут, поэтому мистера Уоллеса, скорее всего, просто убьют. – Последовала веская пауза, после которой советский вождь, чуть склонив корпус в сторону собеседника, добавил, чеканя каждое слово: – Если вы, мистер Гопкинс, как представитель пославших вас людей, в самый кратчайший срок не сможете решить эту проблему, то сразу после смерти Гитлера мы начнем предпринимать все возможные меры для того, чтобы ваша Америка никогда не стала такой, какая имеется в мире потомков. Нас не остановит даже откровенная вражда, потому что мы знаем, что она неизбежна.
Гопкинс не знал, что можно на это ответить. Ему было крайне неуютно. В кабинете на несколько секунд повисла звенящая тишина.
Обстановку разрядила Элеонора Рузвельт.
– А какая она там, Америка, мистер Сталин? – неожиданно даже для себя спросила она.
– О, это очень долго и нудно рассказывать, – ответил Верховный, бросая взгляд на свою гостью, – проще будет съездить в тот мир и посмотреть на все своими глазами.
Теперь его тон был совсем другим, в нем даже угадывалось добродушие.
– О! – воскликнула Элеонора, – а разве это возможно?
– Думаю, что вполне возможно. – Большевистский вождь хмыкнул, внимательно оглядывая миссис Рузвельт с ног до головы. – Если хотите, я похлопочу за то, чтобы вам дали визы…
Элеонора Рузвельт, сдерживая радостное волнение, с достоинством кивнула и произнесла:
– Да, мистер Сталин, разумеется, я буду весьма благодарна вам за заботу…
И тут же, ужасаясь всему услышанному, она одновременно подумала о переводчике, невольном свидетеле страшных тайн и секретов сразу двух стран – тот, подобно предмету мебели, безучастно стоял чуть в стороне от рабочего стола русского диктатора. Перед глазами этого молодого интеллигентного человека в очках сейчас должны разверзнуться бездны и произойти тектонические исторические разломы…
Всего неделю назад Япония напала на Соединенные Штаты – и как много успело поменяться за эти семь дней. Казалось, Земля дрогнула и поплыла под ногами; там, где раньше был запад, скоро будет юг, а восток превратится в север. А все из-за того, что грубое вмешательство в ход исторического процесса, последовавшее за возникновением Врат, в буквальном смысле смешало карты у всех игроков, и они один за другим начали исполнять самые непредсказуемые кульбиты.
Но русские из будущего тоже не виноваты – они действовали в условиях жесткого цейтнота и своей исторической парадигмы, сначала отразив вторжение на свою территорию, а потом, ворвавшись в сопредельный мир, стали сражаться с врагом, представляющим для них абсолютное зло. Эта война там, в будущем, у них национальная святыня – и любой, кто хоть полусловом обмолвится в пользу Гитлера, будет проклят на веки вечные. Поэтому при всем богатстве выбора других альтернатив для пришельцев из будущего не было. Вперед и только вперед…

13 декабря 1941 года, поздний вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
Присутствуют: 
Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;
Нарком внутренних дел и член ЦК ВКП(б) Лаврентий Павлович Берия;
Нарком иностранных дел и член ЦК ВКП(б) Вячеслав Михайлович Молотов;
Член Главного Военного Совета РККА и ЦК ВКП(б) Георгий Максимилианович Маленков;
В.Р.И.Д. начальника генштаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;
Командующий экспедиционными силами генерал-лейтенант Андрей Николаевич Матвеев;
Посол Российской Федерации в СССР Сергей Иванов.
– Итак, товарищи, – сказал Верховный, открывая совещание, – история преподала нам еще один неожиданный урок. Если до сего момента все шло, если можно так выразиться, как обычно, то после того, как Гитлер выразил американцам соболезнование, развитие событий пошло поперек накатанной колеи. Некоторые считают, что все это следствие того, что товарищ Матвеев натворил тут четыре месяца назад, но есть мнение, что это только часть правды.
– Знаете, товарищ Сталин, – задумчиво произнес Сергей Иванов, – это урок не был таким уж неожиданным. Гитлер, он ведь по сути англофил – человек, преклоняющийся перед всем английским. Эти идеи о равенстве германцев и англосаксов он высказывал уже давно, чуть ли не с начала своей политической карьеры. Вся его проблема в том, что в Британии германофилов значительно меньше, чем в Германии англофилов. Германия для английской элиты – это страна диких варваров, которых следует держать в повиновении и натравливать на своих врагов, в частности, нас, русских. Поэтому всерьез этот демарш в Вашингтоне и Лондоне не воспримут. Покрутят пальцем у виска – и все. Сам Гитлер настолько грешен, что разговаривать с ним никто не будет.
– Мы тоже так думаем, товарищ Иванов, – согласился вождь. – Пока жив Гитлер, ничего у немцев из этой затеи не выйдет. Роль главного подсудимого в международном трибунале и свидание с пеньковой тетушкой – это максимум, на что их фюрер может рассчитывать у англосаксов. А добровольно он власть не оставит, будет цепляться за нее зубами и ногтями. Именно поэтому и наши, и ваши военные берегут жизнь Гитлера как зеницу ока, из-за чего наши бомбардировщики имеют приказ за сто километров облетать места, где этот политический персонаж может оказаться хотя бы случайно…
Неожиданно со своего места встал Молотов.
– Товарищ Сталин, – сказал он, – наши специалисты считают, что Гитлер совершил этот демарш, поскольку оказался объектом манипуляции со стороны одного из своих соратников. Мол, до недавнего момента вокруг него было множество самых разных центров влияния, которые нейтрализовали друг друга, потому что их векторы оказались направлены в разные стороны. Потом над Вильгельмштассе пролетели тяжелые российские бомбардировщики, и количество нацистских бонз, имеющих влияние на Гитлера, радикально сократилось. И вот теперь один из уцелевших функционеров пытается вселить в него надежду, что все еще можно решить, поладив с англосаксами. На самом деле, если этот человек не дурак, он должен понимать, что Гитлера на Западе могут принять только в качестве сакральной жертвы, означающей, что нацистский режим в Германии откупился от Запада. Антикоммунистическая и русофобская сущность нацистского режима при этом не изменятся, для достижения договоренности с Лондоном и Вашингтоном будет смягчено только отношение к евреям…
– И что вы предлагаете, товарищ Молотов? – спросил Сталин. – Германию без Гитлера мы еще принять сможем, а вот нацизм без Гитлера – уже нет. Да и какая нам разница, кто будет стоять во главе немецкого государства, если оно по-прежнему будет вести против Советского Союза войну на уничтожение?
– Для нас, товарищ Сталин, такой разницы нет, а вот для англичан есть, – сказал Молотов, – Они примут в качестве руководителя Германии любого, лишь бы он отрекся от гитлеровских расовых теорий и продолжил войну против СССР.
– Не исключено даже, – добавил Сергей Иванов, – что после заключения мира между Германией и Великобританией правительство Миколайчика вернется в Польшу, то есть в Генерал-губернаторство, а возрожденная из праха старая польская армия вместе с вермахтом будет воевать на восточном фронте против СССР. Вот тогда в Европе сложится та самая политическая конфигурация, которая и была запланирована в Мюнхене Даладье и Чемберленом, когда немцы и поляки воюют с русскими, а остальная Европа им дружно аплодирует. И вообще, Гитлеру в его делах сильно помешал его животный антисемитизм, практически полностью отрезавший ему возможность соглашения с западными странами. Будь его преступления нацелены только против русских, белорусов и украинцев, никто в Западной Европе даже ухом бы не повел.
– И это тоже верно, товарищ Иванов, – кивнул Сталин, машинально набивая трубку. – Но, скажите, что же нам в данном случае делать? Ведь несмотря на то, что Гитлер нам нужен живым, здоровым и на своем посту, мы никак не можем повлиять ни на планы заговорщиков, ни на активность гестапо по их поимке…
– Почему не можем, товарищ Сталин? – с деланным недоумением удивился Сергей Иванов. – Очень даже можем! Мы можем сделать так, что вся Германия будет метаться с высунутыми языками и искать под каждой кроватью врагов фюрера. Тут главное принять принципиальное политическое решение, а остальное – это мелкие технические детали, которыми займутся спецслужбы.
– Объяснитесь, товарищ Иванов, – с интересом спросил Верховный, – какой-такой канал влияния у вас есть на руководство Германии, чтобы все ее население по первому вашему щелчку бросилось исполнять все, что вам пожелается?
– Все очень просто, товарищ Сталин, – пожал плечами российский посол, – наш возможный канал влияния лично на Гитлера и вообще на всю атмосферу в Германии зовут Рейнхарт Гейдрих. Помните, мы вам сообщили, как он решил изобразить из себя Гесса номер два и примчался к нам мириться на личном истребителе?
– Помню, товарищ Иванов, – ответил вождь, – я вообще-то все помню… Интэресный был случай… – Он немного походил по кабинету с задумчивым видом, при этом словно бы усмехаясь в душе. Затем остановился напротив собеседника и произнес, покачивая трубкой в ритм своим словам: – Как вы правильно сказали, Гесс номер два. Голубь мира, сизокрылый… Но вы продолжайте, товарищ Иванов, продолжайте.
– Так вот, – продолжил российский посол, вдохновленный первой реакцией Сталина на свою идею, – сейчас этот Гейдрих сидит у нас на одной тщательно охраняемой даче вместе с другими немецкими генералами, взятыми в плен войсками экспедиционного корпуса, и тихо звереет по причине того, что благородные ируканские доны (простите, прусские генералы) в упор не замечают такую важную персону, выбравшуюся из грязи в князи. Гудериан, которого они за глаза зовут «выскочкой», для немецких генералов и фельдмаршалов все-таки свой, а вот эсесовец Гейдрих – нет, какое бы звание ни присвоил ему Гитлер. Если его немного обработать идеологически, а потом вернуть обратно в Германию, сделав Гитлеру подарок на Рождество, то он там устроит такое, что ежовщина у нас тут, в Советском Союзе, покажется детским утренником. Ну и заодно немного продлит жизнь Гитлеру – отчасти потому, что начнет истреблять его личных врагов, отчасти из-за того, что теперь просто так убивать Гитлера будет бессмысленно. Сначала убийцам потребуется дотянуться до человека номер два, которым Гейдрих, разумеется, станет сразу после возвращения в Германию…
После этих слов в кабинете наступила томительная тишина. Товарищ Сталин обдумывал предложение товарища Иванова, а остальные ожидали, какое же решение примет Верховный Главнокомандующий. Тот медлил высказывать свое мнение, и по лицу его трудно было что-либо прочитать.
– Насколько я понимаю, товарищ Иванов, – наконец проронил он как бы нехотя, – такой образ действий – это и есть ваша знаменитая гибридная война? Когда врага его же дерьмом, да по его же сусалам…
– Скорее, товарищ Сталин, – ответил российский посол, – гибридная война – это когда враг вынужденно действует в наших интересах. Мыши будут плакать, давиться, но продолжат есть кактус. А то мы тут все как-то по старинке действуем, танками и бомбардировщиками; а как же высокие технологии, достижения человеческого разума в политологии и политике?
– Хорошо, товарищ Иванов, – кивнул Сталин, – шутки шутками, но неужели вы думаете, что этот Гейдрих так просто будет делать то, что вы ему скажете?
– А мы ему ничего не скажем, – пожал плечами Иванов, – просто сообщим кое-какую информацию и отпустим – там, откуда он сможет добраться до Гитлера. А уж дальше – сам, сам и только сам; и при этом он не сможет не делать ничего идущего нам во вред. За что бы он ни схватился, все это будет расшатывать Третий Рейх и продлевать жизнь Гитлеру, то есть он будет делать как раз то, что нам прописал доктор…
Все напряженно смотрели на вождя в ожидании ответа.
– Ладно, товарищ Иванов, – махнул тот рукой, – выпускайте в Германию своего крысиного волка. Посмотрим, что из этого получится. – В глазах вождя промелькнул желтоватый блеск – это означало, что он испытывает некоторый азарт. – Есть мнение, что, в любом случае, хуже не будет. Кстати, американцам (я имею виду делегацию из Гопкинса и Элеоноры Рузвельт) тоже известно о желании Гитлера перетянуть на свою сторону англосаксонские элиты, и драться команда Рузвельта против такого исхода событий будет насмерть. Для Рузвельта и Уоллеса перспектива союза Америки с нынешней, только чуть подправленной, Германией означает смерть, а для всех остальных – политическое забвение. Для нас же вариант, при котором мы не сможем закрепить у руля Америки нынешнюю команду мягких демократов-рузвельтовцев, будет означать, что нам в самое ближайшее время придется воевать с этой страной…
– Надо будет воевать с американцами, товарищ Сталин, – твердо сказал Василевский, – будем воевать с американцами; но сейчас нам, военным, хотелось бы определиться со стратегией. Если война дальше пойдет без писаных правил, без оглядки на союзников и без ограничений, делящих страны Европы на врагов и нейтралов, а ее целью будет достижение рубежей, максимально пригодных для обороны (то есть берега Атлантического океана) – то это одно. А вот если целью войны будет довоенный статус-кво, с небольшими изменениями в ту или иную сторону, а в ее ходе придется учитывать, что о нас подумают в Лондоне или Вашингтоне – так это совсем другое. Не решив этого вопроса, невозможно определить стратегию ведения войны и намечать ближайшие и последующие цели. До сих пор мы просто отражали вторжение и старались нанести врагу максимальный ущерб, но при дальнейшем планировании нам необходимо знать, какова конечная цель этой войны…
После выступления Василевского встал Лаврентий Берия. Сверкнув стеклышками пенсне, он обвел присутствующих внимательным взглядом голодного василиска.
– А мне, товарищи, – сказал он с ехидной подковырочкой, – интересно мнение наших потомков по поводу дальнейшего территориального расширения Советского Союза и добавления в его состав новых республик. Нет ли у них каких-либо особых рекомендаций и пожеланий по поводу советизации новых территорий или борьбы с врагами народа?
– Да какие там могут быть мнения, товарищ Берия… – отмахнулся Иванов от главного советского инквизитора. – Это же ваш мир, и вы в нем хозяева. Мы лишь помогаем вам избавиться от германского фашизма, а если будет надо, поможем и защититься от англо-американского империализма. И не более того.
– Вы знаете, товарищ Василевский, – сказал Сталин, – есть мнение, что требуется все сделать так, как советует товарищ Иванов. Без запретов и ограничений, исходя лишь из критерия максимальной пригодности к обороне нового пограничного рубежа. А это, как известно, побережье Атлантики – возможно, включая Британские острова, а быть может, и без них. Все зависит от того, как поведет себя господин Черчилль. Советский Союз – мирное государство и не хотел этой войны, но раз уж она началась и обстоятельства сложились благоприятным образом, мы должны извлечь из них максимум пользы. Самое главное – мы должны сделать так, чтобы на территории Европы никогда больше не началась война, а всякие заокеанские провокаторы не могли бы использовать ее территорию в качестве плацдарма для нападения…
– Товарищ Сталин, – наивно спросил Маленков, – вы считаете, что, несмотря на все изменения, история повторится – и Америка после окончания войны обязательно станет нам враждебна?
– Товарищ Маленков, – ответил Верховный, – есть мнение, что рассчитывать можно на лучшее, а готовиться следует к худшему, чтобы не было потом мучительно больно за то, что имели, мол, возможность, и не сделали. Соединенные Штаты Америки – это такая страна, в которой главная мечта у бедняков – украсть побольше денег и не попасться. Она так и называется – американская мечта. Социализма с такими людьми не построишь. Не в этом поколении, так в следующем цивилизованный американский капитализм господина Рузвельта обязательно выродится и одичает; наша же забота, а также забота наших военных – сделать так, чтобы Америка никогда не смогла получить возможность угрожать Советскому Союзу. Понимаешь?
– Понимаю, товарищ Сталин, – сказал Маленков и усох.
В то же время Сергей Иванов подумал, что этот маленьких пухленький человечек вреда Советскому Союзу может принести не меньше любого американского империализма, потому что против него бесполезны танки, пушки и даже ядерные ракеты, зато он сам, в разгаре карьерного ража, способен причинить огромный экономический и политический ущерб.
Наступившую тишину прервали генералы Василевский и Матвеев, которые без всяких ассистентов с хрустом расстелили на столе огромную карту.
– Совместные предложения Генштаба РККА и штаба Экспедиционного Корпуса по плану войны «Максимум». – сказал Василевский. – Основная задача, прежде разгрома гитлеровской Германии и уничтожения нацистского государства, это, во-первых – освободить всю территорию СССР; во-вторых – занять ключевые регионы на флангах Европы: Скандинавию и Балканы; в-третьих – в Скандинавии продвижение следует начать с Финляндии – хотя бы потому, что эта пограничная Советскому Союзу страна ведет с нами войну. На Балканах в качестве плацдарма нужно использовать Болгарию, население которой испытывает значительные прорусские и просоветские симпатии; в-четвертых…
– Хватит, товарищи, – остановил Василевского Сталин, – давайте не будем замахиваться на слона целиком, а предварительно разрежем его на множество маленьких кусочков. Тем более что я знаю, что у вас пока более-менее детально проработана только Финская наступательная операция, запланированная на эту зиму, а вот планы освобождения правобережья Днепра следующей весной уже довольно туманны… Не так ли, товарищ Матвеев?
– Так точно, товарищ Сталин, – сказал командующий Экспедиционным корпусом. – Как можно точно планировать операцию до того, как стал точно известен выделяемый наряд сил и средств? Вот Гитлер самым тщательным образом составил свой план «Барбаросса», расписал все чуть ли не поминутно, а уже через месяц результат титанического труда немецких штабистов можно было смело скурить в самокрутках. А дело в том, что сопротивление Красной армии превысило все нормативные показатели и от рубежа Днепра свои дальнейшие операции немцам пришлось планировать буквально на коленке. Поэтому давайте сосредоточимся на ближайшей Финской операции, а после того как с ней будет закончено, можно остановиться и посмотреть, где еще что плохо лежит в рамках уже озвученного генерального плана.
– А почему именно Финляндия, товарищи? – спросил Сталин, – неужели нет целей поважнее?
– Товарищ Сталин, – вместо Матвеева сказал генерал Василевский, – финская операция уберет фронт прочь от Ленинграда, обеспечит безопасное плавание Балтийского флота по Финскому заливу, а самое главное, исправит одну стародавнюю ошибку, когда маленькой и гордой нации было ошибочно предоставлено самоуправление. К тому же неплохо было бы посчитаться за резню, которую финские националисты в восемнадцатом году устроили русскому населению, не разбирая ни белых, ни красных… Кроме того, отличившееся под Невелем ударное соединение прорыва еще не расформировано, и оно как раз подойдет для прорыва линии Маннергейма, основательно разбитой и не восстановленной даже приблизительно. Товарищи из будущего обещают снабдить нас всем необходимым, включая противоснайперское вооружение, одноразовые огнеметы, которыми так хорошо выжигать доты, и аппаратуру для управления и корректировки артиллерийского огня. Тяжелой и сверхтяжелой артиллерии у нас достаточно, так что можно будет несколько раз не оставить от финских укреплений и камня на камне.
– Ну хорошо, товарищ Василевский, – сказал Сталин, продолжая набивать трубку, – вы с товарищем Матвеевым еще раз все посчитайте, и через двое суток мы с товарищем Маленковым будем принимать у вас экзамен: Где, что, чего, когда и сколько. Хотя по-настоящему вас смогут проэкзаменовать только финны…
Сделав небольшую паузу, Вождь чиркнул спичкой и, выпустив клуб ароматного дыма, подвел итог:
– А сейчас, товарищи, все свободны, совещание окончено. А ты, Лаврентий, останься, есть разговор…

15 августа 2018 года, 11:55. Подмосковье, секретный объект ФСБ 
группенфюрер СС Ре́йнхард Три́стан О́йген Ге́йдрих 
Прошло больше трех месяцев с тех пор, как группенфюрер СС Ре́йнхард Три́стан О́йген Ге́йдрих сдался в плен этим безумным русским из будущего и те засунули его в этот «зверинец» для пленных генералов где-то на своей территории в будущем (впрочем, забыв о его существовании, будто и не было никогда такого человека). Шел день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Как и местные обыватели, запертые на спецобъекте важные пленники, имели возможность следить за событиями на той стороне с помощью широкого экрана, подающего все происходящее с таким качеством, что казалось, сделай шаг – и ты там. Все было понятно, так как бубнящий голос давал закадровый синхронный перевод на немецкий. Просмотр выпусков новостей был обязательным мероприятием, проводимым два раза в сутки – утром и вечером. Правда, в дополнение к русским новостям немецким генералам подключили и телеканалы из местной Германии – смотри хоть до опупения. Впрочем, большинство передач и фильмов либо не вызывали у обитателей этого места никакого интереса, либо даже приводили к проявлениям рвотного рефлекса.
Основная общественная жизнь (а как же без нее) развернулась не вокруг вопроса: «победят ли русские Германию?», с этим и так все было понятно. Красная армия провела все положенные мобилизационные мероприятия и при поддержке весьма ограниченных сил экспедиционного корпуса из будущего уверенно давила ослабевший вермахт по всем фронтам. Пришла пора и для немецкой армии терпеть череду поражений. Там, где не хватало трехкратного численного перевеса, тут же подключались подвижные соединения из будущего, у которых имелось в достатке и огневой мощи, и боевой техники; как бритвой вспарывали они фронт и углублялись вглубь территории, контролируемой немецкой армией. А за их спинами в прорыв уже вливались мутные массы большевистской пехоты и кавалерии…
Немецкие генералы понимали, что единственным фактором, пока спасающим вермахт от полного разгрома (точнее, замедляющим его агонию), является то, что Россия из будущего вмешалась в этот конфликт не всей своей мощью, а лишь ничтожной ее частью, в основном сосредоточившись на снабжении Красной Армии отдельными образцами вооружения и снаряжения, а также на обучении личного состава. Об огромных запасах оружия, устаревшего в двадцать первом веке, но ужасно высокотехнологичного в сорок первом году, были осведомлены все, понимая при этом, что год (от силы полтора) при таком развитии событий вермахт еще протянет, а потом наступит неизбежный капут по всем фронтам сразу. Набравшая опыта и прекрасно вооруженная двенадцатимиллионная армия большевиков разотрет четырехмиллионный вермахт в мелкий фарш, не способный ни к какому сопротивлению, а удары дальних бомбардировщиков по промышленным объектам ускорят этот процесс, лишив слабеющую германскую армию последних источников пополнения оружием, топливом и боеприпасами.
Главные споры развернулись вокруг темы будущего Германии в мире сорок первого года – когда все кончится и над обугленной и побежденной Европой взовьется алое знамя русского коммунизма. Одни, видящие в большевизме только абсолютное зло, считали, что тогда наступит абсолютный конец света, как после завоевания Европы новыми варварами. Разрушенные музеи и соборы, убитые священники, инженеры, врачи, учителя, запрет всех европейских языков с указанием говорить только по-русски, миллионы европейцев, по первому подозрению ссылаемых в далекую ледяную Сибирь. Другие, воспринимавшие сталинский СССР как реинкарнацию Российской империи, пожимали плечами и говорили, что после завоевания русскими Европы в принципе почти ничего не изменится. Ну будет на красном флаге вместо черной свастики в белом круге золотые пятиконечная звезда и серп с молотом; ну вождь вместо берлинской рейхсканцелярии будет сидеть в московском Кремле; инженеров, врачей и учителей станет даже больше, а священников (да ну их, чернорясых) заменят большевистские комиссары. Германия же от вхождения в огромную империю, раскинувшуюся от Тихого до Атлантического океана, только выиграет. То же самое решение проблемы лебенсраума, только с другого конца. Объединение России и Европы в одну политическую систему принесет неснимаемую головную боль только англосаксам, которым будет просто нечем давить такого монстра…
Естественно понятно, что первые были в большинстве, а вторые в меньшинстве, но споры от этого не делались менее ожесточенными.
Правда, Гейдрих в этих спорах не участвовал. Во-первых – из-за стойкой неприязни, какую херрен генерален испытывали к функционеру СС, а во-вторых, из-за того, что сам считал свою идею завоевания Европы Россией из будущего слишком безумной для того, чтобы выносить ее на всеобщее обсуждение. Правда, на первых порах он сам не мог понять, для чего бы это понадобилось властям Федеральной России. И только совсем недавно, наблюдая по телевидению сюжет о прибытии в Федеральную Германию репатриированных солдат вермахта, он вдруг решил, что понял замысел вождя России будущего – и восхитился изяществом идеи и мастерством исполнения. Ведь ни командование вышедшего из войны и репатриированного корпуса, ни тем более местные германские власти не являлись вашими друзьями, и тем не менее и те и другие послушно исполняли хитрый план, задуманный в Кремле. По сравнению с этим филигранным мастерством гляйвицкая провокация выглядела как топорная работа дилетанта, которому еще учиться и учиться у настоящего мастера… Впрочем, этими своими соображениями Гейдрих с господами генералами не делился. Не доросли еще они до этого, заносчивые аристократические ублюдки.
Поэтому когда его неожиданно вызвали на допрос, он сильно удивился. Впрочем, администрация лагеря предпочитала называть подобные мероприятия не допросами, а беседами. И в самом деле, какие секретные сведения можно надеяться получить от человека, уже давно не владеющего никакой актуальной информацией? Тем больше было недоумение Гейдриха. С чего бы это?! Столько времени не вспоминали, а теперь он им зачем-то понадобился. И уж явно не для того, чтобы обсудить договор о союзе Третьего Рейха и Федеральной России. Гейдрих уже знал местных русских достаточно, чтобы понимать, что такая идея изначально относится к разделу ненаучной фантастики. Пресловутая расовая теория и то, что вермахт и СС натворили в Росси, и не оставляли этому плану даже маленького шанса на успех. Между двумя государственными образованиями лежала глубочайшая пропасть, до краев наполненная горячей химически чистой ненавистью. Напрасно фюрер собирался предложить вождю Федеральной России раздел мира – тот и сам был способен взять все и не делиться с побежденным врагом.
И вот Гейдриха вводят в небольшой кабинет, принадлежащий, как он знал, одному из заместителей коменданта лагеря герра Курченко. За столом сидит незнакомый русский неопределенного возраста, худощавый и подтянутый; глаза серые, волосы светлые – одним словом, внешность стопроцентно арийская. Насмешливый прищур и улыбочка не оставляют сомнений, что этот человек видит своего собеседника насквозь. Дополняют образ серая клетчатая рубашка с расстегнутым воротом и карточка над левым карманом, на которой крупным готическим шрифтом написано «Sergej Iwanow». Толстая красная полоса по верхнему краю карты свидетельствует о том, что это чрезвычайно важный посетитель, имеющий право отдавать распоряжения администрации лагеря. Чинопочитание, встроенное в каждого немца на уровне инстинкта, заставило Гейдриха при виде этой карточки вытянуться во фрунт и даже прищелкнуть каблуками.
Герр Иванов окинул Гейдриха взглядом с ног до головы, кивнул на стоящий посреди комнаты стул, и на неплохом немецком языке, в котором угадывался шведский акцент, сказал:
– Садитесь, Рейнхард, есть разговор…
– Да, герр Иванов, – сказал Гейдрих, присаживаясь на край стула, – слушаю вас…
– И не тянитесь вы так передо мной, – сказал господин Иванов, – я не Господь Бог и даже не его зам. Расслабьтесь, так легче будет думать.
– Яволь, герр Иванов, – ответил Гедрих, ни на миллиметр, впрочем, не переменив своей позы.
– Значит, так, – вздохнул собеседник Гейдриха, – начнем с легких вопросов. Рейнхард, как вы оцениваете нынешнее положение Рейха?
– Рейх обречен, – пожал плечами Гейдрих, – насколько я знаю вас, русских из будущего, вы не оставите нас в покое и непременно доведете дело до того, что Рейх будет уничтожен, а немецкий народ…
– Давайте оставим немецкий народ в покое, – ответил господин Иванов, – мы не воюем с женщинами и детьми, а также с теми, кто сложил оружие и оказался не виновен ни в каких преступлениях. Я хотел спросить о другом. – Его твердый и холодный взгляд, казалось, просверлил Гейдриха насквозь. – О деятельности оппозиционных групп, а также о том, кто после смерти Гиммлера с Геббельсом и ухода в запой Геринга мог оказать на вашего фюрера такое сильное влияние, что тот кажется поющим с чужого голоса.
– С чужого голоса, герр Иванов? – удивился Гейдрих, – что вы имеете в виду?
– Ах, да, Рейнхард, вы еще ничего не знаете, – в притворном удивлении всплеснул руками собеседник, – несколько дней назад, после нападении Японии на Соединенные Штаты, ваш шеф выступил с пространной и речью по радио, в которой принес свои соболезнования погибшим во время этого налета американцам. И это при том, что еще совсем недавно союзниками Германии считались как раз японцы, а американцев ваш фюрер на дух терпеть не мог, называя их жадными еврейскими торгашами.
– Да ничего удивительного, герр Иванов, – сказал Гейдрих, – вы так напугали нашего фюрера, что для спасения от вас он готов искать поддержки даже у злейших врагов. Я понимаю, что это не поможет, но все же надежда на счастливый исход умирает последней.
– Интересно, Рейнхард, – сказал господин Иванов, – ваш фюрер вообще осознает тот факт, что пока он жив, никакие переговоры с Великобританией и США невозможны? Или они возможны, но не с ним, а за его спиной, и обсуждаться при этом будет вопрос, где, когда и при каких обстоятельствах фюрер германской нации распрощается с жизнью. Если ваш Адольф с чьей-то подачи делает такие миролюбивые жесты в сторону Америки, то это значит, что в самое ближайшее время у Германии появится новый фюрер – какой-нибудь не запачканный ни в чем генерал, вполне удобный с точки зрения ведения переговоров с англосаксами. И вот ведь что самое главное. Единственным условием поддержки этому самому новому фюреру будет продолжение Германией войны на Восточном фронте, то есть возвращение к той конфигурации, что планировалась на Мюнхенской конференции. Германия воюет с Россией, а Франция и Великобритания подсчитывают барыши. Потом, когда русские с германцами истощат друг друга во взаимной борьбе, следует вторжение англо-французских войск на территорию Германии и молниеносный разгром ослабленной страны. Вот и сейчас Германии пообещают финансовую поддержку, поставки вооружений, а также блокаду Советского Союза. Но вы же человек бывалый и понимаете, что мы в любом случае не оставим своих предков на произвол судьбы и, бросив на весы войны всю свою мощь, сломаем Германию через колено – без англосаксов или же вместе с ними. Но только второй вариант будет стоить для немецкого народа многократно дороже, чем если бы господа британцы и американцы просто постояли в сторонке. В их планах – война с русскими до последнего немецкого солдата и чтобы вместо Европы победителю достались заваленные трупами руины. Проблема лебенсраума тогда решится сама собой, потому что покойникам жизненное пространство не требуется. Вот она, цена миролюбия вашего фюрера в отношении англосаксов…
Некоторое время Гейдрих сидел на стуле молча, потом почти равнодушно пожал плечами.
– Извините, герр Иванов, – сказал он, – но разве вы сами не собирались проделать с Германией нечто подобное?
– Совсем нет, – ответил тот, – мы же не испытываем животной ненависти к немецкому народу, как ваш фюрер, который почти на уровне инстинктов ненавидит евреев и славян. Потенциально мы рассматриваем вас немцев как своих союзников в борьбе с англосаксами – именно союзников, а не пушечного мяса, которое надо бросить на смерть. Мы вообще чаще остальных склонны видеть в людях именно людей, а не чужаков, которых нужно приравнивать к животным, и не объекты для потенциальной манипуляции, вроде фишек на игральной доске. Впрочем, скажу честно – сейчас мы враги. Вы пришли к нам с оружием в руках, с намерением забрать себе наши земли и дома, а нас самих убить или сделать рабами. Пока немецкий солдат держит в руках это оружие и продолжает эту войну, мы будем убивать его всеми возможными способами. Но как только ваши соотечественники бросают оружие и поднимают вверх руки, мы сразу меняем свои установки. Как вы знаете, совсем недавно мы репатриировали в Германию нашего мира целый корпус вермахта, который в безнадежной ситуации решил выйти из войны…
– Я видел это по вашему телевидению, – сказал Гейдрих, – но насколько я понимаю, вы специально создали такую ситуацию, которая помогла вам заполучить этот корпус как инструмент вашей политике по отношению к местной Германии.
– Рейнхард, – вздохнул господин Иванов, – вы хоть сами поняли, что сказали? Такая ситуация сложилась сама по себе. Командующий вашим корпусом не хотел гробить своих людей в безнадежном бою за дело, в которое он уже не верил, и в то же время он не желал сдаться частям Красной Армии. А то как же – настоящий граф, и вдруг сдается рабочим-крестьянам… Тогда он решил капитулировать перед Экспедиционным корпусом, а мы – вот ведь незадача – пленных не берем, а если берем, то тут же передаем их Красной Армии, чтобы не возиться с лагерями и всем прочим. Но в данном случае такой образ действий не подходил по условиям задачи. И тогда в одну светлую голову пришла мысль избавиться от ваших соотечественников, репатриировав их в Германию двадцать первого века. Вот и получилось, что, как говорится, и волки оказались целы, и зайцы сыты…
– Хорошо, герр Иванов, – вскинул вверх руки Гейдрих, – хоть это и маловероятно, но готов поверить, что вы проделали все это из чистого человеколюбия, которое совершенно случайно принесло вам немалые политические дивиденды. Но если вы такие человеколюбивые, то должны понимать, что немецкая нация просто вынуждена искать себе свободного жизненного пространства, ибо Германия постоянно живет на грани голода и потому-то перед войной она ввозила пятую часть потребляемого продовольствия…
– Рейнхард, – снова воскликнул господин Иванов, – еще раз спрашиваю: вы хоть поняли что сказали? Единственное, чего можно добиться такими действиями – это поубивать на войне несколько миллионов лишних едоков и тем самым сократить дефицит продовольствия. С чего вы вообще подумали, что у вас может получиться эта авантюра? Завоевать с наскока Россию – это такая же дурацкая идея, как и бег по потолку. Оздоровиться таким образом проблематично, а вот сломать шею можно запросто. У нашего народа огромный опыт отражения вражеских нашествий. Именно отбиваясь от нападений недружественных государств и народов, мы и расширились до тех огромных размеров, какие вы видите сейчас.
– Герр Иванов, – вздохнул Гейдрих, – наш фюрер был уверен, что славяне – это низшие народы, недочеловеки, не способные ни к какой творческой деятельности, которые попали под управление еще худших недочеловеков еврейского происхождения. За последние пятьдесят лет вы проиграли две войны подряд, причем последний проигрыш кончился распадом государства и долгой междоусобной грызней… И ведь самое начало этой войны вполне оправдывало это наше мнение. Русские войска или разбегались кто куда при приближении нашей армии, или сдавались в плен, или гибли в дурацких безнадежных контратаках, а ваши генералы вели себя так, будто не знали, что положено делать на войне – и исключений из этого правила было немного… Проблемы начались потом. Ваши погибающие части и соединения висли на вермахте как бульдоги, которые скорее умрут, но не разожмут челюсти…
– Рейнхард, Рейнхард… – покачал головой господин Иванов, – две неудачи российской империи подряд связаны с именем одного человека, которого зовут Николай Второй, и смею заметить, что еврейской крови в нем не было совсем, русской крови было около одного процента, а на девяносто девять процентов по происхождению он был как раз немцем. И вообще. Считать кого-то априори глупее и слабее себя – это, конечно, приятно и льстит самомнению, но очень опасно в том смысле, что иллюзии однажды развеиваются и прямо перед носом оказывается суровая реальность. Германия тоже проиграла две войны подряд – так что же, она тоже состоит из неудачников-недочеловеков? Кроме того, смею вас заверить, что нет ничего более глупого, чем ваша расовая теория. Ее автор, Альфред Розенберг – рижский студент-недоучка, неудачник, попробовавший стать большевиком и вылетевший из партии за непроходимую тупость. Потом, правда, он сделал хорошую карьеру, но это было уже у вас в Германии, когда он очаровал вашего контуженного фюрера, подведя псевдонаучную базу под его неприкрытый антисемитизм. Человек в своем поведении подчиняется не законам наследственности, которые едины фактически для всего сущего человечества, а базовым культурным установкам, что передаются ребенку путем воспитания в семье, а также через контакты со сверстниками и прочим обществом, включая государство. Если кто-то ведет себя не так, как вам хочется, то это значит, что его так воспитали семья и общество, а не то, что он родился с какой-то ущербной наследственностью. Вы можете верить, Рейнхард, а можете и не верить, но это действительно выводы науки, а не, как у вашего Розеберга, гадание на ослиной моче с подгонкой решения под желаемый результат. И об этом вы тоже догадываетесь, потому что уже мало-мало знакомы с историей нашего мира. Вам бы как следует карать за финансовую и моральную нечистоплотность, за обман доверившихся и прочие проявления мошенничества, а вы устроили жесточайшую этническую чистку, процентов на восемьдесят захватившую тех, кто вообще не имел никакого отношения к вашим проблемам… Но посеявшие ветер пожнут бурю, и теперь все это в тысячекратном размере ждет и немецкий народ. Тяготы войны, бомбежки, гибель отцов, мужей, сыновей на фронте, голод и холод в разрушенных домах, и леденящий страх возмездия от русских армий, которые должны ворваться в Германию в ближайшем будущем…
Господин Иванов уже закончил говорить, а Гейдрих сидел и тупо смотрел перед собой.
– Я вам верю, герр Иванов, – сказал он наконец, – но разве можно что-то отменить, из бывшего сделать не бывшим? Все, что мы делали, мы делали во благо немецкого народа, но оказалось, что это прошло не во благо, а во вред…
– Вам, Рейнхард, – сказал Иванов, – следовало слушаться вашего политика Бисмарка, который мудро предостерегал от переборов. Именно он подметил любопытную закономерность: если приложишь сил меньше чем надо, то добьешься своего позже или в меньшем объеме; если же приложишь сил больше чем надо, то добьешься прямо противоположного… – Иванов хмыкнул и забарабанил пальцами по столу. Затем он чуть откинулся на стуле и, вздохнув, снова вперил в бывшего группенфюрера свой внимательный взгляд. – Ладно, сейчас это тоже бесполезный разговор. Изменить или отменить ничего нельзя, это не под силу не только нам, но и самому Господу Богу, который тоже не может бывшее сделать не бывшим. Можно попытаться смягчить или исправить, но только помните, что лично для вас наказание почти не изменится, уж очень сильно вы нагрешили…
– Да черт со мной! – запальчиво воскликнул Гейдрих, – был бы я трусом, боящимся смерти, не полетел бы к вам на переговоры. Если бы была такая возможность, я действительно хотел бы все исправить, сделать по-другому, убедить фюрера, что он ошибается по поводу расового вопроса… Но я не раскаиваюсь в главном. Германия, униженная и оскорбленная Версальским договором, ограбленная жуликами из так называемых демократических республиканских правительств, забывшая слова гордости и величия, должна была подняться с колен и отомстить своим насильникам. Но, как оказалось, вместо побед и тысячелетнего величия мы привели наш Фатерлянд к новому краху, из которого ему, наверное, уже никогда не подняться…
Гейдрих опустил голову и поджал губы. Вся его поза выражала мрачный фатализм.
– Отменить сделанное нельзя, – веско сказал в ответ Иванов, – зато смягчить можно. Мы вернем вас обратно в Германию… – Он сделал паузу, следя за реакцией собеседника, который тут же едва заметно встрепенулся. – Вернем к вашему любимому фюреру и родимой СС. Будете оберегать его жизнь и здоровье, а самое главное – предотвращать поползновения разных деятелей сговориться за его спиной с британцами и американцами…
Гейдрих заметно оживился. Теперь он внимательно смотрел в лицо собеседнику, который продолжал говорить:
– И вот еще что. Мы не видим необходимости после войны отрезать куски от Германии и приживлять их к абсолютно никчемной Польше, если такое государство вообще будет воссоздано. Также мы не видим необходимости отрывать от послевоенной Германии Австрию. На плебисците австрийцы присоединились, через плебисцит должны и выходить. А если народ скажет «нет», то это нет. И вообще, Германия нам и товарищу Сталину нужна как будущий союзник, а никто в здравом уме не будет ослаблять или унижать союзника. Правда, вам лично почетной капитуляции не обещаю, эту честь еще нужно заслужить, но вам же это неважно…
После этих слов Иванов некоторое время молча смотрел в упор на своего собеседника, и пауза эта была такой напряженной, что казалось, будто само Время пульсирует в воздухе. Наконец прозвучал главный вопрос:
– Ну что, Рейнхард, согласны вы на мое предложение или предпочитаете просидеть самое интересное время в этом хранилище для отработанного материала?
– Господин Иванов, – сказал Гейдрих, непроизвольно подтягиваясь и выпрямляясь всем телом, – вы умеете убеждать не хуже самого Мефистофиля. Разумеется, я согласен… И единственное, чего попрошу, это чтобы после вашей победы вы по возможности гуманно отнеслись к моей жене и детям… А за себя я не беспокоюсь. Кому суждено умереть в бою, тому нечего трястись за свою шкуру, ибо смерть к нему может прийти каждую минуту…

15 декабря 1941 года, поздний вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
Присутствуют: 
Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;
Член Главного Военного Совета РККА и ЦК ВКП(б) Георгий Максимилианович Маленков;
В.Р.И.Д. начальника генштаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;
Командующий экспедиционными силами генерал-лейтенант Андрей Николаевич Матвеев.
Если на всем советско-германском фронте образование Врат и вступление в войну российского экспедиционного корпуса сказались сразу и немедленно, то советско-финский фронт отреагировал на это событие с большой задержкой. А то как же: едва под Смоленском с подачи командования экспедиционного корпуса стал раскручиваться смерч генерального Смоленского сражения, он принялся вытягивать из вермахта сначала подвижные соединения, потом резервы пехоты, а потом и все то, что немецкое командование смогло наскрести со «спокойных участков». Финского же командования вся эта катавасия почти не касалась. Единственное, что они потеряли – некоторые немецкие части усиления и поддержку люфтваффе. И только переброска к линии фронта дополнительных советских резервов, высвободившихся в силу резкого улучшения обстановки на Московском направлении, сначала замедлила, а потом и остановила наступление финской армии.
В силу этого линия фронта на Карельском перешейке в полосе ответственности 23-й армии в декабре сорок первого года проходила почти там же, где и в нашей реальности, за исключением того, что советские войска сумели сохранить за собой станцию Териоки на Выборгском направлении. По ту сторону Ладожского озера, в Карелии, линия фронта также проходила в основном по линии старой границы, и о Петрозаводске финны могли только мечтать. Это обстоятельство имело следствием то, что Британская империя и не подумала объявлять войну Финляндии, причиной которой в нашей истории стало пересечение финскими войсками старой границы. Черчилль писал Маннергейму личные письма, грозил разными карами и предлагал посредничество по выходу Финляндии из войны со всем захваченным (то есть законно отвоеванным). В этой истории Красная армия сама остановила финнов примерно на старой границе, а следовательно, у британцев не было повода выставлять финнам ультиматумы и объявлять войну, в силу чего для британского «Роял Нэви» финский флаг в Атлантике продолжал иметь статус нейтрального. К тому же в этой реальности Черчилль относился к Советскому Союзу со значительно большей опаской и настороженностью. Когда у русских в союзниках опять же русские, ничего хорошего британцам от этой комбинации ждать не стоит.
И вот в кабинете у Верховного главнокомандующего генерал-лейтенант Василевский расстилает большую, как две простыни, карту, охватывающую Финский залив и часть побережья Ботнического залива вплоть до Турку, а также Ленинград, Ладожское озеро и Карелию. По карте жирной сине-красной змеей извивается линия фронта. Она начинается от перешейка на полуострове Ханко, откуда финны ждут наступления на Хельсинки, далее ползет через Карельский перешеек, потом, по ту сторону Ладоги, сворачивает на север и растворяется в таких глухих местах, где невозможно, да и не за что, воевать. Помимо обозначения линии фронта, на этой карте еще множество пометок. По сути, обе стороны на ней предстают как просвеченные рентгеном, без тайн и недоговоренностей. При таком разведывательном обеспечении какой уж там может быть туман войны?
На самом деле это была не одна карта, а несколько склеенных вместе; однако суть заключалась не в этом, а в том, что для того, чтобы ее «поднять» (то есть, в переводе с военного жаргона, заполнить данными), почти месяц трудились несколько самолетов-разведчиков с авиабазы Красновичи. Тогда это делалось с целью разведывательного обеспечения Прибалтийской операции. Советское командование опасалось, что в самый разгар наступления под Невелем финны неожиданно нанесут удар на Ленинград. Но обошлось; финская армия ничего подобного не затевала, и вся ее деятельность говорила только об усилении обороны. Тем не менее дислокация частей, позиции артиллерии, строящиеся рубежи долговременной обороны, дислокации штабов, складов, госпиталей, особо защищенных бункеров и аэродромов были самым тщательным образом нанесены на эту карту. Впрочем, уже тогда советское командование задумывалось о следующем этапе войны, и Финляндия была одной из самых перспективных жертв будущего наступления. Ее разгром переводил Ленинград в статус сверхглубокого тыла и высвобождал для действий на других направлениях как минимум две армии: двадцать третью и седьмую, а также возвращал Финскому заливу статус домашних внутренних вод Краснознаменного Балтийского флота.
– На первый взгляд, – сказал Василевский, – мы имеем на советско-финском фронте три возможных направления ударов: Ханко-Хельсинки, Ленинград-Выборг и Петрозаводск-Сортавала, из которых Ленинград-Выборг является основным направлением, а два остальных – отвлекающими. Но на самом деле это неверно. Ханко-Хельсинки и Петрозаводск-Сортавала – это вообще не направления для ударов. Первое – из-за невозможности сосредоточить на маленьком полуострове сколь-нибудь значащую группировку и сложностей прорыва эшелонированной обороны на узком перешейке. Второе – из-за отсутствия стратегических, или хотя бы тактических перспектив у подобного наступления, в силу чего растрачивать на него людские и материальные ресурсы считается нецелесообразным. Направление Ленинград-Выборг, вдоль которого Красная Армия развивала наступление в прошлую Зимнюю войну, можно считать имеющим большой отвлекающий потенциал. В случае начала советского наступления на этом направлении финское командование должно отреагировать на это крайне нервно и начать перебрасывать к Выборгу резервы отовсюду, откуда только возможно, в результате чего другим направлениям будет уделено значительно меньше внимания…
– Если Выборг – это отвлекающее направление, – с недоумением спросил Маленков, перебив Василевского, – то где же тогда основное?
– Действительно, товарищ Василевский, – сказал вождь, – объясните нам, где, по вашему мнению, должен наноситься главный удар?
– Главный удар, – вместо Василевского ответил генерал Матвеев, – должен наноситься прямо в сердце врага, его столицу Хельсинки, которая попутно является одним из важнейших транспортных узлов. Захват этого города и его окрестностей не только уничтожит финское правительство и деморализует население, но и полностью разрушит транспортную связность финской территории. А от побережья советской Эстонии до Хельсинки по прямой всего семьдесят километров… В основу предлагаемой операции положены возможности войск Российской Федерации наносить по врагу комбинированные удары с применением высокоточных авиационных боеприпасов, ударных вертолетов, а также десантных подразделений, доставляемых транспортными вертолетами и судами на воздушной подушке. Кроме того, второй эшелон сил вторжения, которые должны будут закрепить успех, достигнутый десантниками, планируется сформировать из лыжных батальонов и двух-трех мотострелковых дивизий РККА…
– План такой, – сказал Василевский, – через месяц, в начале второй декады января начнется наступление Ленинградского фронта на Выборг, в общих чертах повторяющее операцию тридцать девятого года. Туда мы планируем направить всю имеющуюся у нас осадную и сверхтяжелую артиллерию, аппаратуру для артиллерийской разведки и корректировки стрельбы, а самое главное, оснащенные экипировкой из двадцать первого века специальные сибирские лыжно-егерские батальоны, которые едят финских «кукушек» на завтрак вместо овсянки. Как это бывает, они продемонстрировали под Невелем, полностью уничтожив несколько рот служивших немцам финских эсэсовцев. Кроме того, туда будут направлены дополнительные средства подавления долговременной обороны, на временной основе предоставленные Вооруженными Силами Российской Федерации. Пока планируется выделение нескольких дивизионов тактических ракетных комплексов «Точка» и «Точка-У», а также тяжелых огнеметных систем. Наступление на Выборгском направлении должно проводиться без спешки, но достаточно энергично, чтобы у финнов не было никакого сомнения, что основной удар наносится именно там.
Закончив с Карельским перешейком, генерал-лейтенант Василевский перешел к другому краю стола.
– Десантную операцию в Хельсинки, – сказал он, – необходимо осуществить в последних числах января – первых числах февраля, когда на Карельском перешейке наши войска завяжут бои за Выборг, а лед в Финском заливе достигнет толщины в шестьдесят сантиметров, что позволит выпускать на него легкие, а при наличии деревянных гатей и средние, танки. При нанесении бомбовых ударов по Хельсинки наши потомки обещали высокоточное поражение самых важных целей и минимальные разрушения в жилых кварталах. Так, внезапными ударами будут разрушены береговые батареи, казармы гарнизона, а также другие объекты военного назначения. Помимо этого, в задачи десанта войдет полное уничтожение или пленение финского правительства, депутатского корпуса и армейского командования, после чего управление финской республикой будет дезорганизованно, что создаст предпосылки для нашей полной победы в советско-финской войне. В тот момент, когда бои десантных частей за город будут в самом разгаре, к ним начнет прибывать подкрепление в виде лыжных батальонов и первых мотострелковых частей, передвигающихся по льду финского залива… Всего на захват города и окрестностей будет отведено от трех до семи суток, после чего финскому правительству будет предложена безоговорочная капитуляция, если, конечно, к тому времени там будет с кем разговаривать…
Сталин, изображая раздумья, несколько раз прошелся по кабинету, искоса разглядывая расстеленную на столе карту.
– Товарищ Матвеев, – наконец сказал он, – насколько я понимаю, ваш экспедиционный корпус решил взять на себя первую, самую тяжелую часть Хельсинской наступательной операции. Объясните, почему так? Насколько мы помним, в последнее время вы не рвались в первые ряды, предпочитая развивать успех, достигнутый частями Красной армии, или вообще ограничивались только поставкой техники и обучением специалистов. Конечно, мы благодарны вам за это предложение, но все равно все это как-то неожиданно.
– Вы, товарищ Сталин, нас неправильно поняли, – вместо Матвеева опять ответил Василевский. – Для захвата Хельсинки сейчас формируется особый десантный корпус, в составе которого военнослужащие Российской Федерации (в том числе так называемые «отпускники» и «добровольцы запаса») составят только двадцать процентов личного состава. Своего рода закваска для передачи опыта. Остальные восемьдесят процентов – это бойцы и командиры РККА с боевым опытом, по большей части прошедшие мясорубку Смоленского сражения, и знающие, что надо делать с врагом, если он не сдается. Российская Федерация предоставляет для этого корпуса только вооружение, снаряжение и средства доставки десанта и средств усиления, в виде транспортных вертолетов и судов на воздушной подушке, а все остальное мы сами, сами, сами…
Вождь переглянулся с Маленковым и утвердительно кивнул.
– Ну что же, – сказал он, – особый десантный корпус, вооруженный и обученный по стандартам двадцать первого века, но состоящий из наших товарищей – это просто замечательно. Что касается вашего плана, то на первый взгляд он выглядит рискованным, на грани авантюры, однако есть мнение, что у вас все получится. В любом случае, даже прорыв на Карельском перешейке и взятие Выборга может стать огромным успехом, который поможет нам вывести Финляндию из войны. Так что дерзайте, товарищи. Всего вам наилучшего.

18 декабря 1941 года, Вечер. Финляндия, Хельсинки, особняк Маннергеймов на улице Каллиолин-нантие. 
Маршал Финляндии Карл Густав Маннергейм 
Маршал Финляндии и генерал-лейтенант старой русской армии Карл Густав Маннергейм сидел в кресле перед жарко пылающим камином и задумчиво смотрел на языки огня, весело пляшущие поверх березовых дров. Там, за стенами особняка, заунывно выл холодный северный ветер, несущий с собой снежную крупу. Финская столица утопала во мраке безлунной ночи. Светомаскировка была необходима, так как представляла действенную защиту против возможных ночных налетов большевистской авиации, кроме того, в воюющей стране банально не хватало электроэнергии. В дополнение к светомаскировке, ночной Хельсинки как одеялом был прикрыт сверху низкой облачностью, через которую не пробивался свет звезд; и это делало темноту и вовсе непроглядной. Казалось, что проштрафившийся город засунули в огромный холодный погреб и закрыли крышкой.
Но сегодня семидесятичетырехлетнего маршала совсем не радовали тепло и уют родового особняка. Зачем все это? Ведь он совсем одинок в этом роскошном доме. Прожив длинную и чрезвычайно насыщенную жизнь, он, родовитый аристократ, кавалерист, гвардейский офицер, лично представленный бывшему всероссийскому государю-императору Николаю Второму, в прошлом красавец, на которого западали самые блестящие женщины, теперь остался в этом особняке совсем один, без жены, без детей, без близкой души. Его «бывшая», баронесса Анастасия Маннергейм, в девичестве Арапова, еще сорок лет назад, до начала всяческих политических неустройств, переписала на себя все имущество, после чего навсегда укатила с обеими их дочерями в Париж, чтобы никогда больше не видеть ни мужа, ни России. Там она и скончалась пять лет назад, а его престарелые девочки, одной из которых в этом году исполнилось сорок шесть, а другой срок восемь лет, так и не вышли замуж и не родили детей, которые могли бы стать продолжением рода Маннергеймов…
Пустота и забвение ждут теперь род Маннергеймов, как расплата за прошлые грехи. Ведь прахом пошла не только семейная жизнь, но и все, что престарелый Карл Густав делал, во что он верил и к чему стремился. Пали и оказались растоптаны в прах былые идеалы. Он не смог спасти императора Николая, которому поклонялся и чей портрет с дарственной надписью до сих пор стоит в его кабинете. Генерал Брусилов – его бывший начальник по службе в кавалерийской школе, которого он весьма уважал, остался служить большевикам, видя в них продолжение великой России, и будь он сейчас жив, наверное, не подал бы руки своему неудачливому ученику. В восемнадцатом году, после победы финской контрреволюции, генерал Маннергейм, тогда главнокомандующий финской белой армии, закрыл глаза на массовые расстрелы националистами из шюцкора не только заподозренных в сочувствии к большевикам финнов, но проживавших в Финляндии русских (в основном оставшихся не у дел офицеров и их семьи, чиновников и железнодорожников). Он не смог удержать в берегах дикую националистическую стихию, и теперь руки его были по локоть в крови невинных людей.
И теперь крах грозит и тому последнему делу, в которое он вложил свою душу – его независимой Финляндии. И хоть он, честно исполняющий солдатский долг главнокомандующего армией, никоим образом не был причастен к той политической кухне, что привела его страну в стан союзников Гитлера, но все равно решение финского правительства начать против Советского Союза так называемую войну-продолжение ставило сейчас дело всей его жизни на грань катастрофы. То, что катастрофа близка, он понял еще тогда, когда в конце августа на среднерусской равнине неподалеку от Брянска неожиданно открылись межмировые Врата и вырвавшийся из них Зверь, чавкая и отплевываясь, принялся заживо пожирать застигнутый врасплох вермахт. Германское командование, не ожидавшее от жизни ничего дурного (ведь большевики были почти разгромлены и оставалось их только добить), стало легкой добычей хищных пришельцев из-за Врат. О том, что вермахт громила русская армия из будущего, Маннергейму сообщили сразу с двух сторон: ему написал об этом написал Черчилль, поддерживавший с маршалом регулярную частную переписку, и о том же донесли и его контакты среди германских генералов. Это была настоящая русская армия, какой она могла бы быть на пике своей славы во времена Суворова и Кутузова. Если бы ТАКАЯ армия выступила на фронт в августе четырнадцатого, то тогда ТА война действительно могла бы быть закончена еще до осеннего листопада.
Ну а когда в начале сентября без объяснения причин все немецкие войска были отозваны с финской территории, Маннергейм понял, что с вермахтом произошла какая-то грандиозная катастрофа. Тогда он сделал все что мог – приказал финским войскам прекратить активные действия и перейти к обороне. В тридцать девятом году Финляндия воевала с Советским Союзом один на один, и поэтому проиграла. Все кончилось раньше, чем успел вмешаться англо-французский экспедиционный корпус. Тогда ему казалось, что поскольку большую часть большевистских войск отвлекает на себя вермахт, у Красной Армии просто не найдется достаточно свободных войск для того, чтобы преодолеть долговременную оборону финской армии. Ну а потом, думал Маннергейм, при поддержке великих держав финскому правительству, возможно, удастся заключить с Советами приемлемый мир, включающий в себя условие сохранения границ, которые Финляндия имела до тридцать девятого года… По крайней мере, именно на это намекал ему Черчилль, когда писал, что Финляндии, вернувшей себе потерянное на прошлой войне, необходимо своевременно выйти из этой.
Но так уж получилось, что вступить в войну значительно проще, чем выйти из нее. Во-первых – финские националисты продолжали бредить о «Великой Финляндии», в зависимости от аппетита включавшей в себя то только Карелию, то вообще все территории по Архангельск и Кольский полуостров включительно. В-вторых – советское правительство никак не отреагировало на проведенное через Стокгольм зондирование обстановки в отношении прекращения боевых действий. В-третьих – провалилась попытка Маннергейма через тот же Стокгольм установить контакты с русскими из будущего. Нет, формально все было в порядке – письмо, отправленное по шведским дипломатическим каналам, нашло в Москве своего настоящего адресата, некоего господина Иванова, являющегося представителем России, лежащей по то сторону Врат. Об этом Маннергейма уведомили из шведского посольства в Хельсинки. Мол, ваше письмо передано по назначению. Ждите.
Но вот составленный в самых ледяных тонах ответ, поступивший недавно из Москвы, Маннергейма отнюдь не порадовал. А чему тут радоваться? Во-первых – ему сообщали, что Российская Федерация ни в каком случае не будет вести закулисных переговоров за спиной у своих союзников и не заключит никаких сепаратных соглашений. Во-вторых – был предложен единственный вариант спасения, который еще возможен для Финляндии, погрязшей в союзе с Третьим Рейхом. Условия были драконовскими. Немедленный отвод финских войск на границу сорокового года. Обязательное интернирование германских контингентов, в том числе и тех, что окопались в Лапландии. Выплата значительной денежной компенсации за произведенное финскими войсками вероломное нападение на советскую территорию. Ну и, как вишенка на торте, передача самому справедливому советскому суду тех политических деятелей, которые принимали решение о начале «войны-продолжения».
Такие условия не то что принять, даже обсуждать было невозможно. Все финское общество в едином порыве сразу встало против принятия этих предложений. Как это можно уйти с завоеванных территорий, выплатить компенсацию, да еще отдать на поругание национальных героев… Германия еще сильна, да и Британия с Америкой не допустят, чтобы Сталин в очередной раз унизил маленькую, но очень гордую страну; ну и прочие патриотические разговоры людей, ни разу не державших в руках винтовки. А ведь если не принять условия русских из будущего сразу, то в противном случае Финляндию в обозримой перспективе ждет безоговорочная капитуляция и, возможно, последующее вхождение в состав СССР на правах союзной республики. Но пока этого никто не понимает, все думают, что пока финский солдат стоит на старой границе, все еще возможно решить в самом благоприятном ключе.
Нет, это невозможно! Ведь люди, которые поумнее прочих, уже понимают, что СССР одержит в этой войне безоговорочную победу, и победители будут безжалостны к побежденным. К тому же, заполучив сильного союзника из-за Врат, Сталин уже не нуждается в британской помощи, а потому более не склонен будет прислушиваться к требованиям Черчилля о сохранении довоенного статус-кво. Что ему с сохранения довоенных границ, если новые союзники поощряют его к самой агрессивной и беспощадной политике в отношении соседей? Пусть вермахт и в самом деле еще достаточно силен и война закончится далеко не завтра, но когда это случится, довоенная Европа просто исчезнет с политической карты, ибо победитель на этой войне получит все.
К тому же у Маннергейма был во всем этом и личный момент. Сильнее всего – возможно, даже сильнее возможности прекращения финской государственности – его задели высказывания представителя России из будущего, относящиеся непосредственно к его персоне. Ничего человеческого, только холодное презрение. Никакого светлого будущего у презревшего русскую военную присягу, союзника Гитлера и пособника финских нацистов быть не может. Он хотел играть в русской истории какую-то роль – более весомую, чем у обычного генерал-лейтенанта, которых просто пруд пруди, – и эта роль оказалась ролью иуды и кровавого палача, которому нет прощения. Таким его запомнила История; все, что он делал на русской службе до семнадцатого года, разом оказалось перечеркнуто жирным крестом.
Теперь не помогут ни Черчилль, ни Рузвельт, разве что прямо сейчас, позабыв обо всем, рвануть в Британию или Америку, чтобы забиться там в самый дальний глухой уголок в надежде, что не найдут и не достанут. Но он слишком стар для таких эскапад. Да и зачем? Ведь он не оставил после себя ни сына, ни доброй памяти, а в самом ближайшем времени рухнет и созданное им государство. Пусть большинство финнов пока считают его героем, но это ненадолго. Там, на юге, за Финским заливом, подобно грозовой туче уже копится сила, которая прервет существование независимого финского государства, а заодно и его собственную жизнь. Напрасно финны надеются на то, что Красная Армия скована боями с вермахтом, а пришельцы из будущего не будут помогать большевикам в войне с маленькой миролюбивой страной. И солдаты Красной Армии для наступления на Карельском перешейке найдутся, и русские из будущего окажут ей в этом всю возможную помощь. Как там сказал их вождь: «Враг будет разбит, победа будет за нами». А там, где победа, там и горе побежденным…

19 декабря 1941 года – 20 августа 2018 года, окрестности деревни Красновичи, Унечского района, Брянской области. 
Элеонора Рузвельт, супруга и единомышленница 32-го Президента США Франклина Делано Рузвельта 
Врата… Как они выглядят, интересно? Какие чувства они вызовут во мне? Отчего-то мне казалось, что я должна ощутить нечто особенное, когда окажусь рядом с ними. Даже само это название – «Врата» – достаточно точно характеризовало отношение людей к загадочному образованию. «Врата ада», «Врата рая»; в данном же случае я бы воспользовалась названием «Врата Времени»… Поэтично звучит, и многозначительно. И думаю, что для многих появление этих Врат Времени несет в себе определенный смысл – то есть они тоже осознают, что это не случайность… Впрочем, это мое убеждение разделяют далеко не все.
Итак, мне предстояло посетить будущее… При этой мысли душа моя замирала, наполняясь непривычным волнением и странным трепетом. Что увижу я там, в третьем тысячелетии, одним махом перескочив век с небольшим? Когда я об этом думала, то ко мне возвращалось забытое ощущение из детства, когда сказочные миры были для меня реальностью… когда я верила в колдунов, добрых фей и эльфов, верила, что можно найти волшебную палочку и творить чудеса… Это вернувшееся чувство сладко щекотало где-то внутри, заставляя меня пребывать в состоянии некоторой восторженности, которое я, впрочем, старалась ничем не выдавать. Впрочем, я знала, что на моих щеках играет румянец, и надеялась, что в наступающих сумерках это не столь заметно для окружающих.
К нашей промежуточной цели, станции Унеча, поезд, в котором находились мы с Гарри Гопкинсом, подъехал как раз на закате. Когда мы выбрались из вагона и смогли оглядеться, картина вокруг показалась мне внушительно-грандиозной; впрочем, это по большей части было продиктовано моим восприятием. Огромное багровое солнце быстро уходило за морозную дымку, стелющуюся над горизонтом; вечерняя заря, просвечивающая сквозь деревья, казалась нам заревом пылающей Европы…
Старина Гарри был молчалив и сосредоточен. Уверена, он думал примерно о том же, о чем и я. Да, он тоже отправился вместе со мною в мир будущего. На него была возложена миссия выполнять работу специального посланника моего мужа. Не будет же мистер Путин приезжать в наш мир только для того, чтобы встретиться и поговорить с Гарри Гопкинсом, не правда ли? Вообще-то смысл этого визита был мне не вполне понятен. Ведь между нашими Соединенными Штатами и Федеральной Россией невозможна никакая торговля. Эти единственные Врата, как нам сказали, едва справляются с потоком грузов, необходимых воюющему Советскому Союзу, а нам нужно думать о том, что мы сможем продать Советам при сильной конкуренции со стороны Федеральной России.
Как сказал Гопкинс, при обсуждении возможных американских поставок по ленд-лизу в советском министерстве внешней торговли пожелания русских касались только довольно узкого перечня товаров, в основном включающих сырье, полуфабрикаты и продовольствие длительного хранения. То есть Советскому Союзу требуются исключительно те товары, большие объемы которых невозможно протолкнуть с ТОЙ стороны из-за небольшой пропускной способности Врат. Что касается готовой продукции, то тут пожелания Советов не только значительно скромнее, но и носят вполне конкретный характер. Как я понимаю, те марки грузовых и легковых машин, самолетов и полугусеничных тягачей, которые они просят поставить для своей армии, уже прошли проверку эксплуатацией в другой истории, а то, от чего они наотрез отказываются, по факту оказалось полным дерьмом. Все прочее – станки, оборудование и лучшие образцы военной техники, все то, аналогов чему в нашем мире просто не существует – Советский Союз планирует приобретать у Федеральной России.
Кстати, я специально узнавала: оплату за свои товары Федеральная Россия принимает только звонким металлом; ни американские доллары, ни британские фунты у нее не котируются. То есть за наши доллары еще кое-что купить на той стороне можно, но цены получаются астрономические. За последующие восемьдесят лет доллар – подумать только! – обесценился почти в пятьдесят раз, и за месячную зарплату нашего квалифицированного инженера там можно только разок поесть в недорогом кафе. Зато золото, напротив, сильно подорожало; так что если мерить цены в звонкой монете, то получается, что покупать у Федеральной России дядюшке Джо даже выгодно. Раза в три… Вот он и покупает – да так интенсивно, что график движения грузовых автомобилей через Врата расписан чуть ли не поминутно. Здесь, на станции Унеча, мы сами видели, как при помощи автокрана десятки громоздких деревянных ящиков перегружают в вагоны из кузовов больших автомашин, которые потом тоже загоняют на железнодорожные платформы.
Видя такую безотходную поставку, когда даже транспорт не возвращается в Федеральную Россию, а приобретается Советами, я уже начала было волноваться по поводу того, останется ли хоть что-нибудь на долю американских фирм. Но Гарри Гопкинс меня успокоил. Мол, все предусмотрено. В силу небольшой пропускной способности Врат грузовики просто невыгодно возвращать обратно, тем более что Красная Армия с охотой приобретает грузовые автомобили из будущего. Они мощные, грузоподъемные, неприхотливые, и при этом и имеют хорошую проходимость, что немаловажно при знаменитом русском бездорожье. И вообще, большой воюющей стране нужно много всего разного – и эти грузовики, которые удается протащить через Врата вместе с другими грузами, тоже внесут свой вклад в победу.
Любоваться на погрузочно-разгрузочные работы пришлось недолго. Довольно быстро нам и сопровождающим подали легковой автомобиль. Устроившись внутри, я глубоко вздохнула, мы Гопкинсом обменялись кивками – и машина тронулась… Это был заключительный отрезок пути в нашем мире – мы направлялись к Вратам. И хоть все вокруг происходило довольно буднично, лично для меня это не могло загасить торжественность сего момента.
Едва мы выехали из Унечи, на дороге попался первый пост военной полиции. Обычная полосатая будка у края дороги, два солдата с автоматами и начальствующий над ними сержант. На этом посту нас пропустили почти беспрепятственно, лишь быстро глянув на прямоугольную картонку пропуска, закрепленного за водительским стеклом. Впрочем, взгляд проверяющего все же чуть задержался на мне – и в нем мне почудилось некоторое лукавство.
Потом был еще один такой же пост – там нам пришлось слегка притормозить, чтобы часовой смог прочесть наш пропуск. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это место сильно укреплено. Уже когда мы подъехали почти вплотную, я заметила хорошо замаскированные окопы, несколько присыпанных снегом дзотов и вкопанный в землю легкий танк.
Еще дальше, на выезде из леса, был пост, на котором красноармейцы несли службу вместе с русскими солдатами из будущего. Тут нас остановили, после чего советский командир и русский офицер проверили наши документы. Было интересно наблюдать, как отличаются и одновременно похожи эти двое. Советский – в перетянутом ремнями белом овчинном полушубке, треухой шапке из белого меха и с висящим на груди автоматом ППШ, и русский – в белой куртке с серыми камуфляжными крапинами и таком же белом шлеме, передняя часть которого украшена очками-консервами. А одинаковыми у них были жесты – как они берут наши документы, смотрят в них, не спеша переворачивая страницы, потом с бесстрастными лицами возвращают нам и козыряют на прощание в знак того, что все в порядке и мы можем ехать. Дед и внук, привыкшие к такому соседству и вместе делающие одно дело… В Москве перед поездкой нам удалось узнать, что такое соседство местных русских и их внуков из-за Врат случается гораздо чаще, чем об этом принято говорить. Помимо военных и промышленных грузов, как живая связь между поколениями, через Врата ОТТУДА СЮДА течет непрерывный поток русских добровольцев, желающих воевать в Красной Армии.
Пройдя этот последний пост, мы присоединились к ожидающей своей очереди санитарной колонне, которая следующей должна была пройти через Врата на ТУ сторону. Раненые советские солдаты – это единственный груз, который, помимо золота, везут из Советского Союза в Федеральную Россию. Это одна из тех вещей, к которой в Федеральной России относятся с чрезвычайной серьезностью. Все эти бойцы в машинах относятся к тому разряду раненых, которому медицина нашего времени не обещает ничего хорошего. В будущем же за их здоровье и жизнь врачи еще могут побороться… Не могу не одобрить такую позицию, тем более что мне известно, что из гуманитарных соображений Федеральная Россия осуществляет лечение этих раненых бесплатно.
Итак, мотор мерно урчал, мы ехали через заснеженный лес, при этом постоянно вглядываясь туда, где должны были находиться Врата… И в какой-то момент мы с Гопкинсом вполне отчетливо увидели их… и по мере нашего приближения могли разглядеть все лучше и лучше. Незабываемый момент! Постараюсь как можно точней описать свои впечатления… Сначала, издалека, то, что называла про себя Вратами Времени, выглядело просто как черная куча с расплывчатыми краями, возвышающаяся на фоне сереющего неба. Мне показалось, что она слегка мерцает и пульсирует. Мы с Гопкинсом смотрели на нее безотрывно, с молчаливым благоговением, и лишь иногда переглядывались между собой. Так вот они какие – Врата Времени… Созданные непостижимым Божественным промыслом, они были уже совсем рядом, как говорят русские – «рукой подать»… Поневоле на меня накатывали философские раздумья. Однако я старалась не слишком в них углубляться, ведь нам предстояло еще пройти насквозь таинственный межвременной тоннель… Я не думаю, что нашелся бы такой человек, которого хоть немного не страшила бы такая перспектива. Ведь это совсем не то что прогуляться по знаменитому мосту «Золотые Ворота» в Сан-Франциско, справедливо считающемуся еще одним чудом света… Я, конечно, была знакома с творчеством Герберта Уэллса, но никогда не могла бы предположить, что мне выпадет редкая удача самой стать в некотором роде героиней фантастического происшествия. Словом, от волнения меня немного трясло; думаю, что Гопкинса тоже, но старый пройдоха отлично держался.
Врата по мере приближения становились все больше и больше, и теперь напоминали уже громадное черное колесо, плашмя брошенное на поросшую лесом заснеженную равнину. Зрелище было впечатляющим, так как ничего подобного на Земле больше не существовало, да и, пожалуй, не могло существовать. Могу предположить, что те, кому по роду своей деятельности приходится лицезреть эти Врата довольно часто, уже привыкли к ним; но сталкивающиеся с этим поразительным образованием впервые просто не могут не испытывать опасливое благоговение, сродни мистическому. Я видела, как блестят глаза Гопкинса; отчего-то приятно было наблюдать, как он становится похожим на мальчишку, увидевшим нечто поразительно-необъяснимое… Впрочем, как я уже говорила, мы испытывали совершенно одинаковые чувства.
Где-то позади этого циклопического образования лежал военный аэродром – я вспомнила об этом, услышав свист и рев, совсем не похожие на звуки работы обычных авиационных моторов. В этот момент я остро осознала, что нахожусь в святая святых сразу двух русских империй – на той, и на этой стороне Врат, – и от этого понимания у меня по коже побежали мурашки…
Чуть позже стало понятно, чего именно мы ожидали. В сереющих вечерних сумерках из черной глотки туннеля Врат появились очертания огромного четырехмоторного самолета. По сравнению с этим белоснежным гигантом, влекомым мощным тягачом, даже тяжелый бомбардировщик Б-17 показался бы недомерком, способным спрятаться под одним крылом бомбовоза из будущего. И если я преувеличиваю, то совсем немного… Этот гигант действительно громаден и величественен – как настоящий король неба.
Тем временем выехавший из Врат самолет разворачивается, показывая большую красную звезду на хвостовом оперении, и направляется в обход черной тучи Врат, устремляясь на аэродром. Дорога вроде бы свободна, но колонна продолжает стоять. Я начинаю волноваться, Молча я прижимаюсь топтаться на месте, поправлять шарф… Гарри, который совершенно правильно все это истолковал, негромко поясняет, что совсем недавно стало известно, что Врата обладают своего рода эффектом усталости. Это означает, что после прохождения габаритного массивного груза им нужен некоторый отдых, в противном случае сопротивление движению существенно возрастает. Правда, со временем пропускная способность Врат увеличивается и товарообмен между мирами постепенно растет, а это значит, что, помимо «эффекта усталости», Врата обладают еще и «эффектом тренировки». Быть может, именно поэтому старина Гарри рвется на ту сторону – застолбить для нашей Америки выгодные торговые позиции…
Но вот машины впереди одна за другой начали трогаться, а это значит, что скоро настанет и наша очередь отправляться на ту сторону. Мы действительно тронулись было, но уже у самой пасти Врат, такой манящей и одновременно пугающей, нас ждала еще одна остановка. Пограничник, стоявший у столба с изображением советского герба, забрал наши документы, отнес их в расположенную неподалеку сторожевую будку и через пять минут вернул их, украшенные штампами о пересечении границы. Санитарная колонна за это время уехала далеко вперед, так что мы въехали в темный туннель Врат в полном одиночестве. Единственной путеводной нитью для нас была цепочка тусклых фонарей, слабый свет которых буквально вяз в чернильной агрессивной тьме. По мере того как мы продвигались вперед, туннель постепенно изгибался, закручиваясь спиралью. А впрочем, быть может, это нам только казалось… Что я чувствовала, находясь внутри Врат Времени? Если говорит о эмоциях – то сильнейшее волнение; чтобы хоть немного успокоить себя, я даже принималась произносить в уме какой-то детский стишок – глупо, конечно, но для меня это всегда было безотказным способом привести нервы в порядок. Что же касается обычных, физических ощущений… Мне показалось, что воздух в тоннеле какой-то другой – более густой, что ли… Он словно уплотнился, потяжелел; я хорошо чувствовала, как он заходит в мои легкие… Кроме того, этот воздух был наполнен какими-то мелкими вибрациями. Казалось, в нем копошатся мириады микроскопических мушек, издающих слабое жужжание… Поначалу все то, что я испытывала, беспокоило меня, но потом я привыкла и даже с интересом стала прислушиваться к своим чувствам. И настал момент, когда мое волнение почти прошло и это мое эпическое путешествие сквозь толщу десятилетий стало вызывать во мне только интерес и воодушевление… Теперь я наконец смогла сполна насладиться торжественностью всего происходящего со мной; несомненно, в всем этом был глубокий, пока скрытый от меня смысл…
Постепенно теплело. Воздух уже не казался мне таким тяжелым. Я сняла свое пальто; Гопкинс сделал то же самое. Неужели мы близко к выходу? Однако тоннель все не кончался. Сквозь стекло машины я вглядывалась в окружающий мрак, в котором вяз свет фар и редко расставленных фонарей. И когда я уже было подумала, что мы едем по этому туннелю целую вечность, впереди забрезжил синеватый свет… О, этот благословенный свет совсем не был похож на тусклое свечение путеводных огней – это было само сияние жизни, радостный блеск бытия, возвещавший о конце нашего пути…
И вот через несколько минут мы въехали в чистое и умытое дождиком летнее утро. В покрытом редкими облачками голубом небе всходило чистенькое солнце, пели птицы, а специальное табло у дороги гласило, что сейчас – двадцатое августа две тысячи восемнадцатого года, девять часов шесть минут утра… Гопкинс, прочтя это, кашлянул и издал звук, похожий на «мда-уж…»; мы обменялись взглядами, которые должны были означать то, что мы поздравляем друг друга с прибытием в третье тысячелетие. Табло также сообщало, что что температура воздуха – плюс семнадцать градусов… А вот побежал какой-то текст… После русских появились английские буквы, гласящие: «Уважаемые путешественники во времени! Добро пожаловать в третье тысячелетие! Будьте добры подвести свои часы и привести свой гардероб в соответствие с местным климатом…»
Прямо под табло располагался российский пограничный пост, у которого нас ожидала очередная остановка, для оформления документов. Впрочем, поскольку документы раненых были оформлены заранее, мы с Гопкинсом оказались единственными клиентами российских пограничников и наши документы были оформлены достаточно быстро. Эти джентльмены были даже так вежливы, что на довольно неплохом английском языке пожелали нам приятного пребывания на территории Федеральной России, сопровождая свои слова дружелюбными улыбками.
Я думала, что мы опять направимся к железнодорожной станции, но я ошиблась. Наша машина свернула в направлении аэродрома. Тут тоже имело место достаточно обширное летное поле, да только в отличие от аэродрома на той стороне, оно было почти пустынным, и лишь в дальнем конце в большой четырехмоторный безвинтовой самолет перегружали раненых из грузовых автомашин и санитарных автобусов. Там была суета, мельтешение людей в белых и голубых одеждах, старательно таскающих носилки, наблюдались и прочие признаки большого санитарного аврала.
Машина свернула еще раз – и мы увидели перед собой небольшой безвинтовой самолет с тремя двигателями, раскрашенный трехцветными бело-сине-красными полосами, как на русском флаге. Посадочный трап в хвосте был гостеприимно откинут и возле него наготове уже стояли улыбающиеся стюарды и, гм, стюардессы; выглядели они очень нарядно и производили впечатление какой-то отлакированности… что, впрочем, было совсем неплохо, и, конечно же, говорило о том, что о нас позаботились. Мистер Путин проявил любезность и, чтобы избавить нас от тряски в поезде в течение суток, прислал за нами правительственный самолет, чтобы именно он с комфортом доставил нас до Москвы.
Полет на самолете будущего определенно был тем нужным опытом, который нам с Гарри Гопкинсом было необходимо пережить…

Часть 15. Троянский конь

25 декабря 1941 года, ночь. Восточная Пруссия, окрестности главной ставки Гитлера «Вольфшанце» 
Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Рейнхард Гейдрих 
Зимней морозной ночью с аэродрома под Ригой, приспособленного авиагруппой Экспедиционного корпуса для своих нужд, поднялись три вертолета: один транспортный Ми-24 и два ударных Ми-28 прикрытия. Облетев Ригу с севера по большому кругу и сделав крюк через Рижский залив, вертолетная группа на крейсерской скорости и минимально безопасной высоте устремилась вглубь вражеской территории на юго-запад. Целью их миссии была доставка одной очень важной персоны в окрестности главной ставки Гитлера «Вольфшанце». Собственно, чего там скрывать – этой самой важной персоной был ни кто иной, как группенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, которого с максимальной скоростью следовало вернуть в объятья его фюрера. Нечто вроде отравленной парфянской стрелы, которая хоть и не убьет насмерть, но жить спокойно не даст, превращая существование в сплошные мучения.
А ядом любимчика Гитлера зарядили на совесть. Чего только стоит один людоедский план американского министра финансов Генри Моргентау, по которому Германию следовало лишить тяжелой промышленности и расчленить на несколько частей. Предусматривалась даже принудительная стерилизация немецкого населения и вырубка немецких лесов, чтобы превратить Германию в голую пустынную страну. Короче, нечто вроде зеркального отражения плана Ост, только направленного своим острием против немецкого народа. И иезуитское официальное название: «План по предотвращению третьей мировой войны». Всем же известно, что третью мировую собирались развязать сами американцы – так, может, это их следовало подвергать деиндустриализации и принудительной стерилизации? Впрочем, информационной отравы хватало и без плана Моргентау. При себе у Гейдриха был и компроматик на Бормана (единственный благополучно скрывшийся из всей гитлеровской камарильи – наверное, британский шпион) и сведения об известных в истории генеральских заговорах, а также о том, как Германия в двадцать первом веке живет под американской оккупацией.
Впрочем, сам Гейдрих, равнодушно пожимая плечами, признавал, что его могут как принять с раскрытыми объятьями, так и расстрелять на месте без процедуры. Это как похощет левая нога Гитлера – случае если Борман заблаговременно подсуетится с наветом. Но риск такого развития событий был минимален. Российской разведке было известно, что накануне Рождества по поручению Гитлера Борман выехал в Берлин и не собирается возвращаться раньше первых чисел января. А это вселяло надежду, что внедрение троянского коня в ближайшее окружение фюрера пройдет успешно. Что бы это человек ни делал, как бы он себя ни повел – все будет на пользу Второй Антигитлеровской Коалиции, состоящей из СССР, Российской Федерации и Монгольской Народной Республики. И в то же время само его существование среди бонз верхушки Третьего Рейха пойдет во вред так называемому Атлантическому Альянсу, состоящему из союза Великобритании и Соединенных Штатов Америки, к которым присоединились перебравшиеся в Лондон эмигрантские «правительства в изгнании» Чехословакии, Польши, Норвегии, Франции, Греции и Югославии.
Самого Гейдриха обуревали весьма противоречивые чувства и мысли. С одной стороны, он доставлял своему вождю и учителю весьма важную, почти бесценную информацию, подлинность которой была несомненна, а с другой стороны, ситуацию отравляла безнадежность сложившейся вокруг Третьего Рейха военно-политической ситуации. Для Германии как государства и немецкого народа в общем благоприятный выход из нынешнего положения еще просматривался, а вот нацистской партии, ее лидерам и лично им с Адольфом Гитлером надеяться на что-то хорошее было уже нельзя. Слишком много они успели натворить до того, как их путь пересекся с Россией из будущего и слишком велик к ним счет у союзников по второй антигитлеровской коалиции… Впрочем, тот, кто очень хочет жить, не выбирает для себя профессию военного летчика. Кстати, как профессионал, он вполне оценил слепой ночной полет на минимальной высоте над самыми верхушками деревьев, когда летчик ориентируется только по показаниям приборов и проецируемой на лобовое стекло рельефной карте. Нынешние радары не видят такие низколетящие цели – и у сборного звена из трех машин при полете по маршруту, избегающему населенных мест, есть все шансы незамеченными достичь знаменитого «Волчьего логова».
И вот через два часа после вылета из Риги все три вертолета на короткое время зависли над лесной поляной на небольшом расстоянии к северу от внешнего периметра «Вольфшанце». С борта Ми-24 был сброшен трос, по которому на землю ловко, как обезьяна, соскользнул Рейнхард Гейдрих, который все-таки был неплохим спортсменом. Следом полетели набитый «приданым» рейдовый рюкзак и увязанная пара широких лыж, приспособленных для передвижения по снежной целине. Как только все, что необходимо, очутилось на земле, вертолеты из режима зависания перешли в горизонтальный полет и, описав глубокий вираж, удалились на восток, примерно в направлении Минска. Гейдрих не мог знать, по какому маршруту машины вернутся на советскую территорию. Как бы там ни было, выбросили его не слишком близко к периметру – а это значит, что при любом расчете времени эти хубшрауберы (вертолеты) будут среди своих задолго до того, как Гейдрих сумеет добраться до какого-нибудь поста охраны, после чего, возвестив о своем возвращении, сообщит о них представителям люфтваффе.
Впрочем, разве это важно, когда он уже здесь, в двух шагах от фюрера, и до их встречи осталось совсем немного. К тому же экипировали его на славу. Поверх черного мундира группенфюрера СС на нем теплый и легкий российский арктический камуфляжный костюм, легкий и прочный шлем, под которым надет белый подшлемник, закрывающий все лицо, кроме глаз, незапотевающие очки-консервы, а на руках – тонкие и необычайно теплые перчатки. Помимо этого, у него имеется карта местности, где отмечены все объекты «Вольфшанце», включая проволочные заграждения и расположенные в округе минные поля. Сейчас у него есть два пути. Либо идти к своей цели напрямую по расположенной неподалеку просеке и, прорезав колючую проволоку, попробовать обойти минные заграждения и посты охраны, либо забрать к западу и, перейдя железнодорожные пути, выйти на дорогу, ведущую из «Волчьего логова» в направлении Растенбурга, и по ней дойти до западного КПП… Первый вариант выглядел чистой авантюрой. Мальчики Ганса Раттенхубера, начальника личной охраны Гитлера, свое дело знают, и вряд ли удастся пройти далее первой линии заграждений, не будучи нафаршированным свинцом. Второй вариант значительно надежнее, по крайней мере, охранники на КПП не будут стрелять без предупреждения в показавшегося на дороге безоружного незнакомца. Тем более что при беглом взгляде русский арктический камуфляж сильно напоминает специальную альпийскую экипировку СС. Итак, решено: надеть лыжи, подсветив себе мощным фонарем с синим светофильтром – и вперед, на встречу со своей судьбой.
Едва первые проблески холодного зимнего рассвета начали выхватывать из мрака верхушки деревьев, на дороге, ведущей из Растенбурга, показалась широко шагающая рослая фигура в белом, во всю глотку бодро распевающая Хорста Весселя. Характерные блеющие козлиные нотки в голосе певца не оставляли у охранников никакого сомнения в его личности. Каким-то образом пропавший на фронте и давно оплаканный группенфюрер СС Рейнхард Гейдрих живым и здоровым снова объявился в окрестностях главной ставки Гитлера. Будь в тот момент на КПП Борман – Гейдриху было бы несдобровать. Самый хитрый лис Рейха сразу бы догадался, что с возвращением этого долговязого потеряшки дело нечисто, и немедленно приказал бы охранникам открыть по конкуренту огонь на поражение.
Но Бормана поблизости не случилось. Стрелять же в одного из самых высокопоставленных лиц Рейха без приказа другого такого же высокопоставленного лица, простите, дураков нет. За такое не только тебя самого расстреляют, но и всю родню до седьмого колена сгноят в концлагере. Вот если бы Гейдриха заранее объявили перебежавшим к врагу и изменником германской нации… Но когда в свое время будущий покойник Гиммлер только заикнулся об этом, то сразу был отруган Гитлером за то, что лезет не в свое дело. Мол, Гейдрих пропал без вести, когда выполнял его, Гитлера, секретное и ответственное задание – поэтому не сметь трогать его и его семью своими грязными лапами…
Так что Гейдрих, распевая песни, совершенно спокойно дошагал до самого КПП, и единственное, на что решились охранники, это снять телефонную трубку и, несмотря на ранний час, вызвать на КПП начальника личной охраны Гитлера штандартенфюрера Раттенхубера. Случай-то экстраординарный, и даже сегодняшний начальник караула штурмбанфюрер Шульц предпочтет, чтобы с неожиданным визитером разбиралось бы начальство. Подгулявший или заблудившийся местный житель – это одно, а свалившийся прямо на голову неизвестно откуда группенфюрер Гейдрих – совсем другое. Для начальника охраны Гитлера такие внезапные вызовы были в порядке вещей. Именно он должен был встречать всех высокопоставленных гостей, удостоверяться, что у тех действительно назначена аудиенция у фюрера германской нации, после чего проверять их и их багаж на безопасность и лично сопровождать приглашенных к бункеру Гитлера. Одним словом, Ганс Раттенхубер был двуногим воплощением немецкой овчарки, с рычанием обнюхивающей всех, кто приближается к ее господину.
Разница с обычными случаями заключалась только в том, что большинство высокопоставленных гостей прибывали на аэродром и попадали на территорию через самый ближний, восточный КПП, или же они приезжали на железнодорожную станцию, находившуюся вообще под боком. А вот дальний западный КПП, у которого появился Гейдрих, было расположено чуть ли не в полутора километрах от казарм охраны. Поэтому начальнику личной охраны Гитлера пришлось брать дежурный автомобиль и приказывать ехать как можно быстрее. Ибо, если это действительно вернулся Гейдрих, то последствия этого явления могут быть самыми непредсказуемыми. Гитлер уже несколько раз ставил перед абвером задачу выяснить, что именно произошло с его любимцем, но те или не могли, или не желали говорить хоть что-нибудь определенное. Несомненно, узнав о возвращении Гейдриха, фюрер тут же затребует его к себе, и у любого, кто проявит в этом деле нерасторопность, впоследствии может полететь голова. На восточный фронт рядовым в пехоту, и это еще будет очень мягко.
К моменту, когда начальник личной охраны Гитлера примчался к месту ЧП, группенфюрер Гейдрих уже пятнадцать минут стоял с поднятыми руками перед наведенным на него пулеметным стволом и отчаянно материл тупоголовых часовых.
– Ганс, – взмолился он, увидев вылезающего из Опеля штандартенфюрера Раттенхубера, – ну ты же меня знаешь?! Позволь хотя бы опустить руки и снять рюкзак?
Тот внимательно присмотрелся к стоящей с поднятыми руками двухметровой орясине. Вроде и в самом деле Гейдрих, собственной персоной… Голосок уж точно его, да и этот гнутый шнобель ни с чем не перепутать. Надо же, однако – пропадал неизвестно где почти четыре месяца назад, да так, что его все похоронили, а потом взял и объявился внезапно, как птичий помет на голову…
– Ладно, Рейнхард, вижу, что это ты, – сказал штандартенфюрер Раттенхубер, – давай, опускай руки и снимай свой рюкзак. Да только медленно, чтобы я и парни видели каждое твое движение…
– Да ладно, Ганс, – сказал Гейдрих, медленно снимая со спины свою ношу, – если ты думаешь, что там бомба, то жестоко ошибаешься. Там только бумага, и ничего кроме бумаги, но после того как все это прочтет фюрер, этот рюкзак станет в миллион раз страшнее любой бомбы. Головы полетят – только успевай считать…
– Понятно, – сказал Раттенхубер, с опаской рассматривая стоящий на земле рюкзак, как будто в нем скрывалась ядовитая змея, – фюрер много раз говорил, что ждет и верит в твое возвращение, и я не буду спрашивать о том, где ты был и как тут очутился. Но все равно, прежде чем допустить тебя к нему, я должен убедиться, что в твоем багаже нет бомбы или оружия… Пойдем в караулку, и там ты мне покажешь содержимое твоего рюкзака.
– Хорошо, Ганс, – ответил Гейдрих и вслед за провожатыми пошел в маленький домик, выкрашенный черно-белыми полосами, где имелись чугунная печка, стул, стол и телефон, связывающий КПП с караульным помещением. Самое главное – там был стол, на котором можно разложить содержимое рюкзака, чтобы сверхбдительный штандартенфюрер убедился, что внутри нет ничего смертельно опасного для его высокопоставленного подопечного.
– Выполняя задание фюрера, – говорил Гейдрих, выкладывая на стол разноцветные канцелярские папки-скоросшиватели, – я был там, откуда уже и не надеялся вернуться. Но получилось так, что хозяева того места несколько переменились в своем мнении – и вот я снова здесь, с ценнейшей информацией для фюрера и Рейха.
– Так, значит, все будет хорошо? – с надеждой спросил Раттенхубер, разглядывая чуждо оформленные канцелярские гроссбухи, горой громоздящиеся на небольшом столе караулки. При этом он не замечал, как за его спиной часовые, сопя и приподнимаясь на цыпочки, заглядывают ему через плечо. А если бы заметил, обязательно сослал бы обоих на Восточный фронт, ибо не в меру любопытным в охране фюрера не место.
– Не знаю, Ганс, не знаю, – пожав плечами, ответил Гейдрих, – все зависит от того, как на это отреагирует фюрер. Я здесь – а значит, шанс есть. Только сразу скажу, что он невелик, и чтобы его реализовать, надо еще постараться. А все остальное, ты уж прости, я могу сказать только самому фюреру. Русские говорят, что хорошо все, что хорошо кончается и, наверное, в этом они правы.
В этот момент на столе истошно зазвонил телефон, и штандартенфюрер Раттенхубер взял трубку, сказав: «Алло!». Минуты две он слушал своего собеседника, отвечая тому утвердительными возгласами, после чего положил трубку и внимательно посмотрел на Гейдриха.
– Значит так, – сказал он, – фюрер уже знает, что ты здесь, и немедленно требует тебя к себе, вместе со всеми бумагами. Так что укладывай все это в свой рюкзак, и пошли.

25 декабря 1941 года, ранее утро. Восточная Пруссия, Главная ставка Гитлера «Вольфшанце», Бункер фюрера. 
Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Рейнхард Гейдрих 
Ожидая прибытия Гейдриха, Гитлер был возбужден как бабуин перед случкой. Он уже оставил надежду на то, что его любимчик когда-нибудь вообще вернется – и вдруг ни свет ни заря (в отличии от Сталина-совы, Гитлер был «жаворонком») ему докладывают, что к западному КПП подошел некий человек, назвавший себя группенфюрером Рейнхардом Гейдрихом и что туда уже выехал разбираться штандартенфюрер Раттенхубер. Что поделать, в Третьем Рейхе стучат все и на всех. В свое время Гитлеру даже пришлось настойчиво втолковывать Гиммлеру, чтобы тот не смел отдавать приказы начальнику его личной охраны (тому самому Раттенхуберу), а этого самого начальника со всей серьезностью предупредил, что если тот хоть что-нибудь доложит Гиммлеру, то сразу сядет в тюрьму. С нетерпением выждав еще четверть часа, Гитлер позвонил на узел связи и потребовал соединить его с западным КПП. Трубку снял сам Раттенхубер. Задав немногословному баварцу несколько вопросов и получив на все из них утвердительные ответы, Гитлер преисполнился великой надеждой на то, что миссия Гейдриха, несмотря на задержку, прошла успешно.
И вот он здесь – высокий, стремительный, с растрепанной белокурой прической и в помятом мундире группенфюрера СС, совсем не похожий на самого себя, обычно прилизанного и лощеного. Даже в глазах у него какое-то новое выражение, которое трудно прочитать. Тем не менее это действительно был его мальчик Рейнхард, которым он пожертвовал, послав туда, откуда еще никто не возвращался. Но он вернулся – и стоит сейчас здесь живой-здоровый, сжимая в правой руке лямки большого белого рюкзака, который, как уже известно фюреру, битком набит доставленными из будущего секретами… Правда, ценность этих секретов в значительной степени нивелировалась тем, что информацию подбирали сами русские, наверняка акцентируя выгодные для себя моменты и замалчивая невыгодные. Ясность во все это должен был внести лично Гейдрих…
– Рейнхард, мой мальчик, – растрогался Гитлер, – ты наконец вернулся! Как твое здоровье после этого путешествия и почему ты пропадал так долго, совсем не давая о себе знать?
– Мой фюрер, – вытянувшись по струнке, ответил Гейдрих, – я был там, откуда новости доходят так же плохо, как и с того света. Но, не смотря ни на что, на здоровье я не жалуюсь и готов и дальше изо всех сил служить Рейху.
– Рассказывай, мой мальчик, рассказывай, – проникновенно сказал Гитлер, заглядывая в глаза Гейдриху, – я с нетерпением жду повествования…
– Сказать честно, мой фюрер, – ответил Гейдрих, – задание, с которым вы меня послали к русским из будущего, изначально было провальным, хотя я сразу попал к тем, к кому надо, а не к большевикам. Но надо мной жестоко надсмеялись, сказав, что в их мире с момента краха Третьего Рейха прошло уже семьдесят три года… но, несмотря на это, от нашей организации, то есть СС, и от всей национал-социалистической идеи несет таким ужасным говнищем, что никто, находящейся в здравом уме и ясной памяти, никогда не рискнет протянуть нам руки дружбы. – От внимания Гейдриха не ускользнуло, как по лицу фюрера пробежала тень. – Ведь, помимо шести с половиной миллионов уничтоженных евреев, мы ответственны за смерть двадцати семи миллионов русских, из которых меньше трети были солдатами, сражавшимися на фронте, а остальные были убиты в ходе экзекуций на оккупированной территории подчиненными моему ведомству айнзацгруппами. Даже если мы немедленно прекратим эту практику в отношении народов России, введем на восточном фронте обычную подсудность для преступлений, совершенных немецкими солдатами против мирного населения, а также начнем достойно обращаться с восточными рабочими, то это никак не повлияет на настроение русских из будущего. – Он сделал паузу, наблюдая, как в глазах Гитлера разгорается мрачный огонь – это означало, что тот сильно обеспокоен. Тем не менее фюрер едва заметно кивнул, и Гейдрих продолжил: – Дело в том, что наши действия здесь не смогут отменить преступлений, уже совершенных нами в том мире. Да и здесь уже немало сделано для того, чтобы местные русские считали нас кровными врагами. Объяснив мне все это, меня отправили на ту сторону в будущее и заключили в такое место, которое сами тамошние русские называют «хранилищем для отработанного материала».
Тут Гейдрих заметил, как Гитлер внутренне вздрогнул – все эмоции фюрера были для него для на ладони, ведь они столько лет были близки… Он вполне мог вообразить себе, что творится в сознании собеседника. Ровным тоном, глядя перед собой, Гедрих продолжал говорить:
– Там моими соседями были такие знаменитые немецкие генералы, как фон Бок, фон Клюге, фон Швеппенбург, Гудериан, Гот, Кунтцен… Все те, кого не убили в бою, были моими товарищами по заключению, где нас день и ночь пытали сводками о действиях победоносной русской армии. А один раз нам даже показали кино с парада в честь семьдесят третьей годовщины их победы над Третьим Рейхом…
Тут Гитлер вскинулся, гримаса затравленного зверя на мгновение исказила его лицо. Но он постарался быстро взять себя в руки – и вот уже, неподвижно застыв с побледневшим лицом, он продолжает внимать словам своего любимца.
– Да, мой фюрер, – чуть склонив голову, продолжил Гейдрих, – эта победа до сих пор является краеугольным камнем в их национальной идентичности, и потому они и в мыслях не могут допустить, что заключат с нами не то что союз, но даже и обычный мир. Их руководство твердо намерено в союзе со Сталиным повторить свой успех семидесятитрехлетней давности и силой своего оружия вогнать наш Рейх в небытие в ускоренные сроки…
– Хватит, хватит, мой мальчик! – замахал руками Гитлер, – ты ранишь меня в самое сердце. Он прошелся по комнате туда-сюда, чтобы немного успокоиться, а потом, подойдя к Гейдриху почти вплотную, сдавленно произнес: – Но все же скажи, как согласуется все то, что ты сейчас сказал, и то, что тебя все-таки выпустили из заключения и вернули обратно в Рейх, да еще с какими-то документами?
– Все дело в вас, мой фюрер! – гаркнул в ответ Гейдрих, тысячу раз представлявший себе этот разговор. – Меня вернули для того, чтобы я всячески оберегал ваше здоровье и жизнь, а также изо всех сил боролся с врагами Рейха…
Более удивленным, чем в эту минуту, Гитлера, наверное, больше никто не видел. Он два раза хлопнул глазами, его рот непроизвольно раскрылся и снова закрылся. Гейдрих холодно усмехнулся про себя.
– Мой мальчик, – наконец удивленно вскричал фюрер, – да как можно понимать сочетание того, что русские из будущего хотят как можно скорее дотла уничтожить наш Рейх, и в то же время посылают тебя оберегать мое здоровье и жизнь?
– А это, мой фюрер, – медленно и отчетливо ответил Гейдрих, – знаменитое марксистско-ленинское диалектическое учение о единстве и борьбе противоположностей, а также не менее знаменитая загадочная русская душа. Враждуя с нашим Рейхом, они враждуют исключительно с нашей национал-социалистической идеологией, которая объявила недочеловеками всех славян вообще и русских в частности. Кстати, должен заметить, что в этом мы были не первыми. Когда Карл Маркс, этот бородатый придурок, был еще жив, он также считал славян и русских самой дикой и реакционной частью человечества и мечтал об их уничтожении. И в то же время немецкий народ как таковой находится за рамками этой вражды. В нем русские видят союзника в борьбе с англосаксами, которых, в свою очередь, пугает перспектива оказаться перед лицом объединения в одно целое германского промышленного потенциала и бескрайних просторов, на которых есть нивы для пашни, густые леса, а также месторождения любых полезных ископаемых. Это будет абсолютно самодостаточная держава, способная как к полной независимости и автаркии, так и к финальной схватке за мировое господство. Если вы думаете, что большевики не сумеют управиться с немецким промышленным потенциалом, то жестоко ошибаетесь. В то время как мы восстанавливали нашу промышленность, пришедшую в упадок за время Веймарской республики, им приходилось создавать свою индустрию буквально на голом месте, ибо в наследство от империи Романовых после гражданской войны им достались только руины… Теперь их промышленность ничуть не слабее нашей и, кроме того, она очень быстро учится выпускать все новые и новые изделия. Еще летом новые русские панцеры стали весьма неприятным сюрпризом для наших панцерманов; так что же будет тогда, когда инженеры Советов вдумчиво переймут опыт из будущего, а их генералы научатся воевать так же дерзко и стремительно, как их потомки, точным расчетом соразмеряя свои силы и силы противника?
– Ох, мой мальчик, – покачал головой Гитлер, – они уже это умеют. Бывают моменты, когда наши генералы думают, что имеют дело с пришельцами, а это оказываются элитные большевистские фанатики на лучшей их технике. Совсем недавно из-за дерзкой вылазки всего одной большевистской танковой бригады мы потеряли целый моторизованный корпус – при том, что враг отступил, не имея серьезных потерь. И все же из твоих объяснений я не понял, как сказанное тобой сочетается с желанием русских из будущего сохранить мою жизнь?
– Все очень просто, мой фюрер, – ответил Гейдрих, – пока вы живы, никакие явные или тайные переговоры с англичанами и американцами невозможны. Максимум, на что они могут согласиться в таком случае – на вашу личную безоговорочную капитуляцию с последующим повешеньем в Тауэре. Но так как вы, мой фюрер, никогда не согласитесь добровольно капитулировать, англосаксы решили вас просто убить. И в этом деле у врага есть помощники среди немецких генералов и политиков, которые думают, что мир на западе и присоединение к Атлантической хартии (что возможно после вашей смерти) превратит эту организацию в аналог нашего Антикоминтерновского пакта, который поможет Германии справиться с надвигающейся большевистской угрозой. Не поможет. Германская же армия, изнемогая, будет биться с объединенными русскими силами и, отступая шаг за шагом, будет оставлять за собой только руины и горы трупов. Конечно, после присоединения Германии к Атлантической хартии англичане и американцы начнут помогать нам сражаться против большевиков – и будут делать это вплоть до того момента, когда Германия окажется разбитой в щебень, а все немцы будут полностью мертвы. Ослабит эта война и победителя, в результате чего, вынужденный зализывать после своей победы тяжелые раны, он сам станет предметом англосаксонской агрессии. Если же вы останетесь живы до самого конца, то ресурсы для сопротивления иссякнут довольно быстро и, говоря морским языком, Германия пойдет на дно на ровном киле – и тогда ее легко будет поднять, отремонтировать и снова поставить в строй. Возможно, нам даже оставят все территориальные приращения, что были получены под вашим мудрым руководством…
– Рейнхард, мой мальчик, – удивленно спросил Гитлер, – а почему эти русские из будущего решили, что я соглашусь действовать так, как им требуется? Кроме того, с чего это они решили, что я хоть на мгновение могу согласиться передать власть над Германией самому отвратительному на свете племени жидобольшевиков?
– Мой фюрер, – вздохнул Гейдрих, – у вас несколько устаревшие сведения. Вот уже четыре года, с момента устроенных Сталиным Больших Чисток, еврейский элемент больше не является определяющим в большевистской партии. Да, отдельные представители этого народа, бывает, еще занимают достаточно высокие партийные и правительственные посты, но в том-то и дело, что это отдельные представители. Большевизм в этом отношении медленно, но верно дрейфует в правильную сторону, и происходит это потому, что деструктивные элементы вредны любой государственной структуре. Что же касается русских из будущего, то они, конечно, не одобряют наших методик решения еврейского вопроса, но в то же время, как и всякие созидатели, без особого восторга относятся и к деструктивным элементам. При этом мне несколько раз было сказано, что деструктивный элемент необходимо вычислять не по форме черепа, носа, ушей и прочего, цвета кожи или разреза глаз, а исключительно по его поведению и действиям. Они говорят, что никто из нас не выбирает, в какой стране и в какой семье родиться, но зато любой и каждый должен отвечать за свои поступки. Только за свои поступки, а не за поступки предков, соплеменников, или каких-то иных посторонних людей! Они говорят, что тут по большому счету встает вопрос: фюрер для Германии или Германия для фюрера. Ведь Фатерлянд продолжит существование даже после нашей смерти; и даже несмотря на то, что мы будем прокляты, нам все равно надо думать о том, что мы оставим будущим поколениям немцев. Быть может, если немцы будут знать, что мы пожертвовали своими жизнями ради их благополучия, они будут относиться к нам не с такой ненавистью и брезгливостью…
Гитлер немного помолчал, стараясь получше осмыслить услышанное.
– Рейнхард… – наконец произнес он, – вот ты говоришь: «мы». Значит ли это, что ты будешь со мной до самого конца?
– Разумеется, мой фюрер, – ответил Гейдрих, энергичным кивком подтвердив свои слова, – я всегда буду рядом с вами – и в мгновения триумфа, и в часы отчаяния, до самой нашей смерти. Идя на эту жертву, я надеюсь, что фатерлянд нас не забудет, потому что все сделанное мной в жизни от вступления во фрайкор до сегодняшнего момента делалось исключительно ради немцев и Германии.
– Не знаю, не знаю, мой мальчик, – тихо пробормотал Гитлер, – все это так неожиданно… Пожертвовать собой ради Германии, пожалуй, даже почетно; но кто даст гарантию, что эта жертва пойдет впрок?
– Определенно пойдет, мой фюрер, – убежденно сказал Гейдрих, – в нашей партии сильны не только национальные, но и социалистические элементы. Кроме того, крах произойдет далеко не сразу, поэтому у нас есть еще время подготовиться и расставить повсюду национал-социалистические кадры левых убеждений. Можно даже попробовать сохранить партию, поручив ее руководство опять же людям левых убеждений, не замешанным ни в какие преступления. Вот взять хотя бы Отто Штрассера, который сейчас сидит в Швейцарии – человек он достаточно известный и авторитетный в партии, и в то же время ни в чем не замешанный. Кому как не ему договариваться со Сталиным о почетной капитуляции? А мы с вами к тому моменту уже уйдем; причем уйдем так красиво, чтобы это запомнили в веках…
– Рейнхард, – с сомнением произнес Гитлер, – так ты точно уверен, что нам не победить в этой войне?
– Абсолютно точно, – убежденно ответил Гейдрих, – с нашими силами пытаться помешать победе русских – это все равно что бороться с приходом зимы при помощи разжигания костров. А если же при этом мы обратимся за помощью к англосаксам, то вместо костров подожжем собственный дом. Во-первых – русские большевики один раз нас уже побеждали без всякой посторонней помощи, а во-вторых – на той стороне, в будущем, накоплено такое большое количество самого современного оружия, что его хватит, чтобы вооружить три такие Красные армии, как та, что сейчас есть у большевиков. Пройдет совсем немного времени – и вермахт просто расплющат в тончайший блин, после чего крах Третьего Рейха станет неизбежен. Если мы хотим сохранить нашу Германию, а не разбить ее в прах, то нам требуется выбирать, перед кем капитулировать на милость победителя: англосаксами или русскими.
Гитлер вновь прошелся по комнате. Его состояние лучше всего выдавали руки: опущенные вдоль тела, они подрагивали, пальцы то сжимались в кулаки, то судорожно выпрямлялись – и все это выглядело одновременно и нелепо, и жутковато.
Наконец он остановился и бросил на Гейдриха быстрый взгляд.
– Хорошо, мой мальчик, я об этом еще подумаю, – тихо произнес фюрер. После этого он обратил свой взор на рюкзак, который сейчас стоял у ног Гейдриха.
– Рейнхард, – спросил он, – скажи, а что у тебя в том мешке?
– А там, мой фюрер, – ответил тот, – документы, которые мне дали с собой русские из будущего.
Он не спеша поднял рюкзак и стал неторопливо выкладывать оттуда содержимое в виде надписанных картонных папок; их он аккуратно раскладывал на столе – каждую отдельно, давая при этом короткие пояснения:
– Во-первых, вот план, который для Германии подготовил американский министр финансов Моргентау. А вот это – истории нескольких генеральских заговоров… Вполне подходящий повод вывести на чистую воду людей, которые улыбаются вам в лицо, а сами за спиной точат нож. Ну и, наконец, на сладкое – подборка материалов тамошней немецкой прессы, повествующей о том, как немцам живется в Германии в двадцать первом веке. Берите, мой фюрер, все это предназначено только для вас…
В последних словах Гейдриха, сопровождаемых слегка кривоватой улыбкой горькой иронии, прозвучало нечто такое, отчего рука Гитлера, протянутая для того, чтобы взять серую папку, заметно дрогнула. Фюрер вдруг ощутил себя так, словно должен прикоснуться к отвратительному осьминогу, готовому вцепиться в него своими щупальцами… От этой папки веяло холодом бездны. Там, на дне этой бездны, фюрера терпеливо дожидаются самые страшные чудовища, которых он пока еще не может себе вообразить, но уже слышит их дьявольское хихиканье; они глумятся над ним, над делом всей его жизни, они низводят его до уровня ничтожества, подводят к той черте, у которой ему суждено сполна осознать всю никчемность своего существования и увидеть, как гниют, издавая зловоние, все его идеи и помыслы… Чудовища нашептывают, что вместо Великой Германии, о которой он мечтал, перед ним предстанет мир настолько гадкий, что даже Веймарская республика по сравнению с ним покажется земным воплощением нордической Валгаллы…

полчаса спустя, там же. Фюрер германской нации Адольф Гитлер 
После того как Гейдрих вышел, Гитлер еще некоторое время опасливо ходил вокруг стола, на котором ровным рядком (знаменитая немецкая аккуратность) лежали разноцветные папки-скоросшиватели – толстые, буквально переполненные бумагами. А в этих бумагах должен быть чистый яд, смертельная чаша цикуты, которую ему, Адольфу Гитлеру, предстоит теперь испить до дна, ибо такова его судьба. Он сделал ставку всей жизни – и проиграл, ввязался в войну, которую невозможно выиграть, разбудил Русского Зверя из Бездны. Адольф не знал русской поговорки «не буди лихо, пока оно тихо», но инстинктивно понимал, что полгода назад он перешел тот рубеж, который точно переходить не стоило. Что там Рейнхард сказал о борьбе с зимой при помощи разжигания костров? Эту же аналогию можно было применить и ко всей Восточной кампании. Безумием было при помощи ограниченного количества солдат пытаться завоевать бесконечные русские пространства. И в то же время вполне реалистична прямо противоположная картина – бесконечно большая русская армия, со времен прошлой Великой войны называемая «паровым катком», вполне способна завоевать относительно небольшую немецкую территорию…
Но вот, набравшись храбрости, Гитлер протягивает руку и берет самую тонкую из всех папок, на красной обложке которой наклеена бумажка с надписью «Берлин – 1945». Открывает – осторожно, как будто там может прятаться опасная гадюка – и тут же отшатывается, потому что видит ошеломляющую фотографию, запечатлевшую, как Егоров и Кантария водружают над развалинами рейхстага Знамя Победы. Пятиконечная звезда и серп с молотом над поверженным Берлином привели фюрера в состояние, близкое к шоку. Одно дело – в самых общих чертах услышать от Гейдриха о неизбежном поражении Германии, и совсем другое – собственными глазами увидеть неоспоримые свидетельства этого поражения. Потом, немного придя в себя, Гитлер начинает дрожащими руками листать страницы, вложенные в шуршащие прозрачные целлофановые конверты – и видит развалины своей столицы, согбенных, будто придавленных к земле, берлинцев, торжествующих победителей при орденах и медалях… В самом конце ему попадается фотография двух обугленных, оскаленных трупов, под которой написано: «Адольф Гитлер и Ева Браун, двор Новой Рейхсканцелярии, 5 мая 1945 года»…
Нет, это выше его сил… Фюрер с бьющимся сердцем захлопнул папку и бросил ее обратно на стол – так поспешно, словно она вдруг раскалилась докрасна. Увидеть себя мертвым! Узреть себя – великого, блистательного предводителя целой нации, в виде отвратительного обугленного трупа… Пережить такое потрясение способны немногие. Гитлер стучал зубами, как от озноба, неслышно что-то шепча. Он остро ощущал, как над ним сгущается зловещая тьма. Нет, ни за что на свете! Если уж уходить в небытие, то только не так! Лежать бесчувственным оскаленным трупом под ногами у врагов, подвергаясь насмешкам и поруганию – разве это достойный конец для того, кто день и ночь пекся о своем народе, кого боготворили, кому рукоплескали, за кем радостно шли, вдохновленные его гениальными идеями? Нет, нет! Такого допустить нельзя…
Гитлер стоял неподвижно, будто статуя. Ему казалось, что если он сделает сейчас хоть малейшее движение, из серой папки в этот мир выползет потусторонняя сущность, которую уже не получится запихнуть обратно – и тогда все, что там, внутри, воплотится с неумолимой точностью… Нужно было додумать мысль до конца – и он напряженно думал. Фюрер всегда трепетно относился к собственной смерти. А теперь, увидев фотографии из будущего, он убедился окончательно, что то, как обставлена смерть, влияет на многое… Ведь порой смерть бывает не менее показательна, чем жизнь. Фюрер заскрежетал зубами и затрясся в бессильном отчаянии, ярко вообразив себе то, чем он предстал перед человечеством напоследок в ТОМ мире: вполне уцелевший, хоть и изрядно обугленный кусок жалкой плоти, в котором, гадливо кривясь, ковыряются ИХ специалисты, извлекая на свет позорные тайны этого тела…
Только не это. Только не это! Перед глазами фюрера стояло видение его обугленного тела, и ему никак не удавалось избавиться от страшной картинки. Во что бы то ни стало нужно уйти по-другому! Если ему все-таки предстоит умереть, потерпев полное поражение, то погребальный обряд следует провести по всем древнеарийским правилам. А именно: его тело и тело его подруги Евы Браун необходимо тщательно кремировать на штабеле хорошо просушенных сосновых бревен, после чего весь пепел должен быть аккуратно собран и с самолета развеян над Германией. А еще лучше, если на том костре сгорят и тела всех его соратников, чтобы ворвавшимся в Германию победителям не над кем было измываться. Геринг, Борман, Гейдрих… На этот костер можно будет положить и останки тех, кто пал во время авиационного налета пришельцев на Вильгельмштрассе. Это должно быть своего рода грандиозное жертвоприношение во имя будущего, пантеон героев, величественное и внушающее почтение зрелище, которое надолго запомнится будущим поколениям немцев. Все следует срежиссировать с особой тщательностью, потому что другого случая оставить о себе яркую память у него уже не будет.
Следом в голову фюрера скользнула мысль, что после проведения подобного обряда у его врагов не будет уверенности в том, что это именно его тело было сожжено на погребальном костре, и некоторые начнут подозревать, что он жив и скрылся. И это к лучшему. Пусть ищут, пусть думают что хотят, пусть считают, что он, Гитлер, может скрываться за каждым углом, чтобы при первой же возможности снова объединить немцев и повести их за собой к истинно арийской свободе… Ему все равно. В это время он уже укроется в самом надежном убежище в Валгалле и со смехом будет взирать оттуда за жалкой людской суетой…
Наконец Гитлеру удалось немного успокоить себя таким образом. Почувствовав, что сердцебиение унялось, он протянул руку и снова открыл проклятую папку прямо на середине. Там фотография. Длиннющая очередь берлинцев с мисками, кастрюльками, котелками – и русский солдат у полевой кухни; черпаком на длинной ручке он наделяет их свежесваренным дымящимся обедом… Далее замелькали остальные фото: те же самые берлинцы, убирающие завалы на улице, состоящей из одних развалин; и тут же, под конвоем небольшого количества русских, вооруженных автоматами, работают пленные немецкие солдаты – обезоруженные, без ремней и головных уборов… Третий Рейх рухнул, но жизнь в Германии продолжается. Быть может, Гейдрих прав, и Сталин действительно рассматривает побежденную Германию как будущего союзника в борьбе с англосаксами, и для нее еще не все кончено? В конце концов, действительно, это фюрер должен быть для Германии, а не Германия для фюрера, ведь иначе со смертью очередного вождя пришлось бы полностью уничтожать страну… И вообще – в самом деле, не стоит ли, уходя, обвинить во всех ошибках покойника Гиммлера? Ему-то уже не больно… А на пост главного партийного руководителя назначить преемником того же Отто Штрассера, ни к чему не причастного и не имеющего никаких рычагов влияния… На посты же поменьше назначить левых национал-социалистов. Интересно было бы посмотреть, как со всем этим потом будет разбираться большевистский вождь…
Кстати, почему бы и не посмотреть? Мысль, внезапным озарением пришедшая в голову Гитлеру, до того взволновала его, что он сначала замер на мгновение, а потом принялся быстро ходить по комнате, чувствуя, как разгорается внутри ликующая надежда. Все его тревоги стремительно отступали. Как за минуту до этого он был на грани мрачного отчаяния, так сейчас он испытывал радостное возбуждение. Почему бы и нет?! У него все получится… И при этом нет никакой необходимости умирать… Спасительная идея заключалась в следующем: а что если действительно положить на погребальный костер труп двойника, а самому, изменив внешность, затеряться в толпе? Ведь конец одной истории – это почти неизбежно начало другой. Самый надежный способ изменить внешность – это отпустить бороду, как и положено всякому порядочному художнику…
Приведя себя таким образом в состояние внутреннего равновесия, Гитлер придвинул к столу стул и выбрал для чтения черную папку, озаглавленную как «План Моргентау»…

Тогда же. Главная ставка Гитлера «Вольфшанце», Гостевой дом, 
Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Рейнхард Гейдрих 
Как и всякий высокопоставленный деятель национал-социалистической партии и СС, регулярно бывающий в Главной ставке фюрера, Рейнхард Гейдрих имел в гостевом доме свои отдельные апартаменты. Там в шкафу, рядом с вычищенным и отглаженным мундиром, висел банный халат и все, что необходимо нормальному человеку из образованных слоев общества, чтобы почувствовать себя в своей тарелке. Приняв душ, облачившись в халат и причесав свои светлые волосы, Гейдрих вызвал прислугу, поручив ей вычистить и привести в порядок зимний российский камуфляж. А что – легкий, теплый и вполне может еще пригодиться.
Потом он сел в кресло, закинул ногу на ногу и задумался. Вот он вернулся в Рейх, был очень хорошо встречен фюрером, но что же дальше? Остаток срока существования, отведенный Третьему Рейху, на пальцах рассчитать было трудно, ибо зависел он от многих факторов; но вряд ли русские будут возиться с остатками вермахта больше года. Из пяти с половиной миллионов списочного состава на июнь сорок первого года два с половиной миллиона на Восточном фронте уже как корова языком слизнула. Постарались как сами большевики, ожесточенно дравшиеся до последнего патрона, так и их потомки из будущего, в охотничьем азарте поубивавшие немало немецких солдат. Из немецких новобранцев в строй поставлены двести тысяч, итого численный состав вермахта – три миллиона двести, против двенадцати миллионов большевистских полчищ. Конечно, не все двенадцать миллионов большевиков одновременно находятся на фронте, но и у Германии очень много оккупационных войск разбросано по разным покоренным странам. Не помогут продержаться подольше и разного рода союзники – вроде финнов, венгров, румын и итальянцев. И качество солдат у них пониже, и вооружение похуже. И вообще, из всей этой кампании бойцы только финны, а всех остальных, если они будут воевать без поддержки немцев, большевистские генералы будут, как это у них говорят, гонять ссаными тряпками. А болгары в самый интересный момент обязательно перебегут на сторону русских. Был такой трюк в прошлой истории, наверняка повторится он и сейчас.
Но это уже неважно. Измены болгар, румын и, возможно, венгров не запятнают чести немецкого солдата. Перед лицом превосходящего врага вермахт должен организованно отступать с рубежа на рубеж, не допуская окружений и больших потерь, до тех самых пор, пока не придет пора говорить о почетной капитуляции. Причем почетной капитуляции перед русскими из будущего, а не перед Сталиным. То, что удалось Вальтеру фон Брокдорф-Алефельду в отношении его корпуса, должно удаться и новому руководству Германии в отношении всего Рейха. Перед неодолимой силой капитулировать не зазорно, если, конечно, это будет именно почетная капитуляция, не сопровождающаяся национальным унижением. Территория Германии не должна быть вытоптана во время ожесточенных сражений и большевистские орды не должны вступить победителями на немецкую территорию, хватит с них и прочих стран Европы.
Как это сделать правильно, пока неясно, но тем не менее понятно, что организованное отступление необходимо проводить и в политике. В первую очередь необходимо изменить парадигму окончательного решения еврейского вопроса. Евреев следует не уничтожать, а депортировать обратно – туда, откуда они и пришли на европейские земли. Это снимет со стороны их диаспоры большую часть мстительных рефлексов, а кроме того, создаст проблемы англичанам, на чью территорию неожиданно начнут прибывать десятки тысяч измученных и голодных людей. Во-первых, евреев можно перевозить по балканскому маршруту – через Югославию, Болгарию, Турцию до Измира, а оттуда пароходами под нейтральным турецким флагом в Хайфу. Во-вторых, это Пиренейский маршрут – через Францию и Испанию до Барселоны, и оттуда на тех же пароходах, но уже под испанским флагом в ту же Палестину. Да, это будет стоить определенных затрат, но все эти деньги, да еще и с прибылью, можно будет отбить у международных еврейских организаций. Пусть платят за своих соплеменников, мужчин, женщин или детей, по сто шекелей, то есть американских долларов, с головы – и будем в расчете.
Также непременно нужно сделать все то, о чем он давеча говорил фюреру – то есть прекратить бессмысленные экзекуции гражданского населения на оккупированных территориях, ввести на восточном фронте обычную подсудность для преступлений, совершенных немецкими солдатами против местных, а также начать достойно обращаться с восточными рабочими. К сожалению, если не привлекать дополнительную рабочую силу с оккупированных земель, то Рейх по чисто экономическим причинам не протянет даже полугода. Чем больше немцев призывается в вермахт, тем больше дефицит рабочих рук на заводах и в полях. И этот процесс необратим. На восточном фронте Германия в буквальном смысле истекает кровью, и каждый новый день несет с собой все новые невосполнимые потери. Как там говорил герр Иванов: «…пока немецкий солдат воюет за то, чтобы забрать себе наши земли и дома, а нас убить или сделать рабами, мы будем убивать его всеми возможными способами. Но как только он бросит оружие и поднимет вверх руки, мы тоже изменим к нему свое отношение…»
А убивать русские из будущего умеют и даже любят. И большевики тоже не отстают от них в этом деле. И именно для того, чтобы Германия к началу новой эры не оказалась полностью обескровлена, необходимо как можно скорее перевести войну в позиционную фазу и начать переговоры о почетной капитуляции. А если фюрер все же окажется против предложенных изменений, то есть разные варианты. Сейчас, когда Гиммлер с Геббельсом мертвы, а Геринг недееспособен, официальным наследником фюрера, после устранения Бормана, должен оказаться именно он, Гейдрих. Главное, чтобы все это было проделано без сучка и задоринки, и чтобы ни у одного человека не возникло даже мысли в том, что он причастен к смерти величайшего политического деятеля в германской истории. Это должен быть либо несчастный случай вроде крушения самолета, либо акция проанглийских сил, под которую можно будет развернуть репрессии против генералитета и промышленников. Что наша жизнь – игра… Кстати, на Гиммлера можно будет валить все прочие зверства СС и полиции безопасности. Мол, этот психически неуравновешенный человек заставлял нас делать такие вещи, от которых мы просто ужасались…
В этот момент на столике резко и призывно зазвонил телефон. Гейдрих снял трубку и услышал голос Гитлера:
– Рейнхард, мой мальчик, если ты уже привел себя в порядок, немедленно зайди ко мне. Есть очень важный разговор…
– Яволь, мой фюрер, немедленно иду, – ответил Гейдрих и, дождавшись коротких гудков, положил трубку.
Любимчик Гитлера вздохнул. План своих действий теперь он продумает немного позже. А сейчас, несмотря на то, что зверски хочется спать, необходимо надеть мундир и при полному параде снова идти к Гитлеру. Очевидно, он созрел и теперь требуется дожимать ситуацию.

Полчаса спустя. Бункер фюрера. 
К тому моменту, когда Гейдрих снова вошел в кабинет Гитлера, тот уже пересмотрел большую часть бумаг, справился с первым потрясением и снова был собран и деловит.
– Рейнхард, мой мальчик, – обрадовался он, снова увидев Гейдриха, – это очень хорошо, что ты доставил мне все эти бумаги. Теперь я знаю, где мои настоящие враги. Да-да. Ты представляешь – проиграв войну, эти недоумки посмели заявить, что во всех их поражениях был виновен исключительно я, зато победы они одерживали сами. Низкие, неблагодарные людишки, ведь ни один из них не посмеет сказать мне в лицо ничего подобного…
– Мой фюрер, – ответил Гейдрих, – русские говорят, что у побед всегда много отцов, а поражения почему-то обязательно оказываются сиротами. Наши генералы сказали в этом деле новое слово, сделав вас приемным отцом своих неудач…
– Как точно сказано, мой мальчик! – восхитился Гитлер. – Впрочем, перекладывание с больной головы на здоровую – это еще не самый тяжкий грех наших генералов, о котором я узнал из привезенных тобой бумаг. Оказывается, меня постоянно стремились убить, как будто я и есть главный враг Рейха, и только счастливый случай оберегал меня от покушений. Рейнхард… сейчас, когда мой добрый Генрих (Гиммлер) мертв, я назначаю тебя Рейхсфюрером СС, а также Рейхсминистром внутренних дел, с сохранением за тобой поста начальника РСХА. Я жду от тебя, что ты под корень уничтожишь в Рейхе эту либеральную заразу, когда мне улыбаются в лицо и держат наготове нож, чтобы при удобном случае вонзить его в спину. Именно ты, Рейнхард, должен справиться с этим, и именно под корень, никак иначе… Ты понял меня?
– Мой фюрер, – вытянулся в струнку Гейдрих, – я непременно постараюсь оправдать ваше доверие. А теперь позвольте мне удалиться, чтобы приступить к своим обязанностям.
– Иди, мой мальчик, – кивнул Гитлер, – и я надеюсь услышать о тебе только хорошее.
Стремительно развернувшись, Гейдрих вышел. В голове у него промелькнула мысль, что с этого момента именно он будет решать, кто из генералов является настоящим заговорщиком, а кто – невинно оклеветанной жертвой вражеской пропаганды. Первые попадут сначала в тюрьму Моабит, а потом на гильотину, а вторые будут поддерживать его изо всех сил, чтобы не оказаться на месте первых. Армия должна стать послушной его воле, и внушение этого послушания он начнет с абвера…

27 августа 2018 года. Вечер. Российская Федерация, Москва, отель «Националь». 
Элеонора Рузвельт, супруга и единомышленница 32-го Президента США Франклина Делано Рузвельта 
Я ничуть не преувеличу, если скажу, что Москва двадцать первого века меня ошеломила и шокировала. Наверное, поэтому после прибытия сюда у меня три дня подряд болела голова. И все это время я никуда не выходила, пытаясь для начала хоть немного разобраться во всем том, во что мне придется окунуться. Таким образом, я морально готовила себя к пребыванию в этом мире будущего, который предстал передо мной совершенно абсурдным и сумасшедшим, порой пугающим – по крайней мере, таково было мое первое впечатление, полученное за то короткое время, пока меня везли в гостиницу.
В качестве переводчика ко мне приставили милую девушку по имени Ида. Не знаю, долго ли ее выбирали для этой роли, но выбор был сделан удачно. Мисс Ида действовала на меня лучше всяких успокоительных таблеток. Она обладала удивительным голосом, редко встречающимся у женщин – выразительный и глубокий, он звучал с легкой пикантной хрипотцой. На вид ей было лет двадцать пять, но, к моему удивлению, оказалось, что на самом деле ей тридцать шесть. Тем не менее, как выяснилось, она пока еще не обзавелась семьей, так что про себя я так и продолжала называть ее «девушкой». Мисс Ида была из тех людей, которые способны всегда соблюдать идеальный баланс между официальной вежливостью и душевной теплотой. Внешность у нее была вполне обычная для русской: голубые глаза, светлые волосы, стройная фигура… Облик ее носил отпечаток какой-то элитной строгости; впрочем, не исключаю, что у себя дома она могла позволить себе ходить растрепанной и в халате… Тело ее украшал красивый золотистый загар, наверняка полученный на каком-то из морских пляжей.
Ида первым же делом принялась учить меня пользоваться разными вещами, без которых эти люди будущего уже не мыслили своей жизни. Она говорила, что это мне необходимо. И я старалась как только могла… Да только особого успеха в этом достичь мне так и не удалось.
Первым чудом техники, которое мне предстояло освоить, стал так называемый компьютер. Изящные наманикюренные пальчики моей переводчицы быстро порхали над клавиатурой, она терпеливо объясняла мне, что к чему… Я мало что понимала, так как она употребляла много неизвестных мне слов, либо же слова эти были знакомые, но использовались в каком-то другом смысле… Так что получалось у меня плохо, можно сказать, что ничего не получалось. Ко всему прочему, мне еще мешало постоянно владеющее мной удивление. Пожалуй, на данном этапе мне следовало больше разговаривать либо же читать. Но я не решилась сказать об этом мисс Иде. Она догадалась сама. Чувствуя мое состояние, она с улыбкой предложила отложить серьезные занятия с компьютером на потом. Тем не менее она все же решила показать мне, что такое интернет. Ведь мой разум никак не мог постичь, что может скрываться за понятием «Всемирная информационная сеть». Видимо, это и вправду нужно было постигать на наглядных примерах…
– Миссис Рузвельт, о чем бы вы хотели узнать? – с улыбкой спросила меня мисс Ида, поколдовав над клавиатурой. – Вы можете назвать любое слово, я мгновенно найду по нему всю информацию…
– Ну, давайте «компьютер»… – сказала я.
Она быстро, как заправская машинистка, потыкала в клавиши – и на экране (тут это называют монитором) сразу появилась масса сведений… Я даже не ожидала подобного, рассчитывая, что смогу прочитать по своему запросу всего несколько строк, подобно тому как пишут в энциклопедиях… Мне стало интересно. Мне захотелось прочитать все, что выдала мне эта чудо-машина…
Мисс Ида объяснила, как управлять курсором и проходить по «ссылкам». После этого она чуть отодвинулась, предоставив мне возможность управляться самой.
За несколько минут я ознакомилась с множеством удивительнейшей информации, и она все не кончалась. Я изучила историю создания компьютера, и она опять же меня поразила. Мог ли думать гениальный англичанин Бэббидж в далеком 1822 году, что его идеи будут не просто воплощены, но и развиты настолько, что счетно-вычислительная машина через пару столетий превратится во всезнающий ящик? Впрочем, я уже знала, что всезнайством функции компьютера сейчас далеко не ограничиваются. Еще мне подумалось, что, скажи нашим ученым из Пенсильвании о том, во что в будущем трансформируется разрабатываемое ими громоздкое устройство на лампах – они бы ни за что не поверили, что такое вообще возможно. А уж так называемый «смартфон» они бы и вовсе сочли колдовской штуковиной – вроде «волшебного зеркала», только с гораздо более обширным набором функций… А ведь у людей третьего тысячелетия практически у каждого имелись две эти вещи.
Словом, голова у меня шла кругом. В мозгах был изрядный беспорядок, и я все ждала, когда там все уляжется. Спасибо мисс Иде – она старалась не обрушивать на меня все сразу. Она говорила, что, должно быть, мозг ее современников работает несколько по-другому, нежели у людей моего времени; да к тому же никому, пожалуй, не под силу осилить целую глыбу ошеломляющей информации за короткий срок… Кроме того, надо уметь сортировать получаемые знания, быстро находить «зерно», а остальное отбрасывать. Этому мне еще следовало учиться…
Мисс Ида старалась не слишком утомлять меня. Ведь мой разум должен был оставаться ясным и непредвзятым. Она решила, что пока мне будет лучше почитать местные англоязычные газеты. И все это вскоре было доставлено в мой номер. О, чего там только не было: и лондонская «Таймс», и «Вашингтон Пост», и «Уолл-стрит джорнел», и «Нью-Йорк Таймс», и «ЮС Тудей»…
И вправду, обогащать свой ум новыми знаниями привычным способом оказалось для меня гораздо комфортнее. Правда, порой мне попадались незнакомые слова и термины, но в целом это не влияло на восприятие, к тому же мисс Ида, если была рядом, помогала разобраться со смыслом статьи.
Визит мой в 2018 год был неофициальным, если не сказать тайным. Иначе можно было бы ожидать паломничества к моим окнам охотников за сенсациями и просто любопытных. Умея неплохо анализировать, я уже успела сделать вывод, что в этом времени газетчики любят все раздувать и преувеличивать даже еще больше чем у нас, а иногда они даже искусственно создают ажиотаж, используя откровенную ложь. Местная пресса лжет много и по большей части без всякой надобности, отчего доверие людей к непрерывно врущим изданиям постоянно снижается.
От бумажных газет мы с Идой снова вернулись к интернету. Оказывается, каждая газета, помимо бумажных номеров, имеет свой раздел во всемирной сети, где публикуются те же самые материалы, и там читатели не только читают поданную им информацию, но еще имеют возможность активно ее комментировать. Эти самые комментарии показались мне значительно интереснее самих статей, потому что в статьях написано то, что угодно редактору и владельцу газеты, а в комментариях люди высказывают свое незаинтересованное мнение. Этот же интернет позволяет желающим независимо разыскивать интересную ему информацию и когда эта информация расходится с содержимым статьи, то редакцию газеты не стесняются тыкать в это носом.
На основании прочитанного в газетах и наших с Идой вылазок в Интернет мне стало понятно, что власти и пресса всего мира ополчились против России, обвиняя ее во всяческих (зачастую просто выдуманных) грехах. При этом часть читателей этих газет яростно поддерживает такую точку зрения, а другая часть также яростно их высмеивает, называя такие статьи «глупой пропагандой».
И в то же время во время моих прогулок по городу (о чем ниже), а также чтения собственно российских новостей, у меня сложилось впечатление, что Россия двадцать первого века – это нормальная страна, которая нам, американцам первой половины двадцатого века, будет гораздо более понятна, чем местная Америка, которая просаживает каждый год по одному триллиону долларов, в основном влезая в долги собственным банкам. В то время как Россия, которая считается бедной страной, копит резервы, богатая Америка копит долги и наивно надеется, что их никогда не придется отдавать.
Наконец настал момент, когда я почувствовала, что готова выйти на просторы этого мира и оглядеться вокруг. Я старательно готовила себя к этому, настраивая таким образом, чтобы все увиденное воспринимать без лишних эмоций. Не к этому ли я стремилась? Возможность повидать будущее и рассказать о нем в своем мире – вот главная моя задача и предназначение. Впрочем, нет. На самом деле моя миссия гораздо шире. Я должна изучить этот мир будущего так хорошо, насколько это возможно – с тем, чтобы мы там, в своем времени, могли избежать многих ошибок…
Мисс Ида была так любезна, что принесла мне одежду, в которой мне было бы удобно гулять, и которая делала бы меня похожей на обитательниц этого мира. Это были кремовые брюки и какой-то нелепый балахон цвета фисташки. Я надела все это и, как ни странно, понравилась сама себе. Мисс Ида посоветовала мне причесаться по-другому, и я, уже имея представление о том, как здесь выглядят женщины моих лет, после недолгих раздумий просто заколола волосы в пучок на затылке. Поскольку день обещал быть солнечным, мисс Ида предложила мне надеть темные очки. Обувь же, которую мне предстояло надеть, понравилась мне сразу – это были легкие туфли на слегка утолщенной подошве.
И вот мы вышли на улицы Москвы. Шум и суета большого города сразу обрушились на меня, заставляя внутренне сжиматься. Там, у нас, тоже в городах стоит шум, но он какой-то другой… родной и привычный. Москва же третьего тысячелетия лязгала и звенела, громыхала и бибикала на все голоса… Впрочем, минут через пять мои уши привыкли и я перестала обращать внимание на шум. Теперь настал черед зрительных впечатлений. И уж тут-то трудно было не ахать и не оборачиваться вслед некоторым из проходящих мимо… Но я, конечно, этого не делала, ведь хорошие манеры всегда остаются хорошими манерами.
Наблюдая за жителями Москвы, я обнаружила, что быстро привыкла к их одежде (собственно, я ведь и сама была одета похоже), но вот некоторые вещи вызывали во мне очень бурную реакцию… Нет, я, конечно, хранила внешнюю благопристойность, но всякий раз благовоспитанная леди взвивалась во мне, когда я видела людей, чей облик очень далеко выходил за рамки обычного… Это были девушки и парни с татуировками, с серьгами в разных необычных местах, с цветными волосами… Различия между полами стерлись. Многие девушки носили чрезвычайно короткие прически, а парни, наоборот, щеголяли длинными волосами. У многих (независимо от их пола) голова была частично выбрита; глаза разбегались от разнообразия подобных шедевров парикмахерского искусства. И все это невольно наводило на мысли о каких-то дикарских племенах… При этом никто из более традиционно одетых людей не обращал на тех, других, никакого внимания. Приглядевшись более внимательно, я заметила и у «благопристойной» публики странноватые изыски: одна полная леди примерно моих лет щеголяла в изодранных джинсах! (К счастью, мисс Ида успела меня предупредить, что это не более чем дань моде, а вовсе не крайняя степень нищеты). У другой, тоже довольно-таки зрелой дамы, волосы были выкрашены в фиолетовый цвет… Порой у меня возникало ощущение, что я попала на какой-то карнавал абсурда.
Да, люди интересовали меня больше всего, но порой мое внимание переключалось и на что-то другое, так же поражающее воображение. Огромные экраны на улицах, разноцветье вывесок, удивительного вида автомобили, обилие стекла и металла… О, я видела настоящее чудо – как стеклянные двери грандиозных зданий сами гостеприимно разъезжаются перед очередным входящим… и снова съезжаются, чтобы вскоре таким же образом впустить нового посетителя.
На первую прогулку мисс Ида благоразумно отвела полчаса. В дальнейшем мы увеличивали время каждый раз еще на столько же… А я все не могла привыкнуть к этому миру – такому абсурдному и нелепому, но при этом такому яркому и праздничному… Мне никак не удавалось уловить дух этого времени, этого города, этого народа… Но я знала, что рано или поздно у меня это получится.
Разумеется, во время прогулок я задавала мисс Иде множество вопросов, и она подробно на них отвечала.
«Да, миссис Рузвельт, татуировки в моде – вон там, видите, миссис Рузвельт, тату-салон…»
«Да, миссис Рузвельт, сейчас практически все красят волосы… да, в любой цвет – стойкую и безопасную для здоровья краску можно купить свободно и дешево в любом магазине косметики…»
«Нет, миссис Рузвельт, эта девушка не сумасшедшая, просто у нее скрытая гарнитура и она таким образом разговаривает со своим приятелем по телефону. У нас говорят, что милые бранятся – только тешатся…»
В целом москвичи произвели на меня впечатление дружелюбных людей. Очень скоро я перестала заострять свое внимание на необычно выглядящих персонах. Но однажды я была шокирована в очередной раз, и это было важным моментом в моей жизни…
Мы с мисс Идой пересекали какой-то парк. Я была здесь впервые. В парке было немноголюдно. Мы о чем-то разговаривали, как вдруг я замолчала на полуслове, пораженная случайно увиденным зрелищем. Мисс Ида проследила за моим взглядом – и, конечно же, поняла, в чем дело, хоть я уже и не смотрела в ту сторону. Там на лавочке сидели двое. Это были девушки. И они целовались друг с другом… Их не особо смущали прогуливающиеся мимо мамаши с колясками (которым, впрочем, тоже не было до них никакого дела). Они были увлечены друг другом, и вся эта сцена была прекрасна в своей откровенности и страсти… Однако я испытала стыд. Что же еще я должна была испытать, увидев, как эти двое столь бесцеремонно нарушают общественные устои? Ну и, конечно, была и еще одна причина. Ведь я была такой же, как они – я имела пристрастие к однополой любви… И вынуждена была скрывать этот факт.
Мне показалось, что мисс Ида как-то странно посмотрела на меня, и я поспешила сказать:
– Эти девушки… Они ведут себя крайне непристойно… Что будет с ними, если тут окажется полиция?
Но она прореагировала совсем не так, как я ожидала. Равнодушно пожав плечами, она произнесла:
– А ничего не будет, миссис Рузвельт. Личная жизнь человека неприкосновенна, если только она не идет вразрез с законом.
– А разве закон не запрещает гомосексуальные отношения? – воскликнула я в порыве эмоций.
– Не запрещает, миссис Рузвельт, – ответила мисс Ида.
– Вы серьезно? – Я не могла поверить собственным ушам. – А как же…
– Я вас уверяю, миссис Рузвельт, что сейчас подобные отношения не являются нарушением закона, – мягко произнесла мисс Ида. – Этот закон давно отменен – и у нас, и в Соединенных Штатах… в большинстве стран, кроме самых диких, где за подобное еще могут побить камнями.
Я потрясенно молчала. И одновременно ощущала радость, словно бы с меня спали некие оковы.
– И что, мисс Ида… – осторожно начала я, – людям нетрадиционной ориентации можно не скрывать отношений и… может быть, даже… вступать друг с другом в брак?
– Можно, – подтвердила моя переводчица, – но не у нас в России. У нас брак – это союз между мужчиной и женщиной, предназначенный для рождения и воспитания детей. А все остальное от лукавого. А еще у нас запрещено пропагандировать такие отношения перед детьми. Вот когда человек становится взрослым, тогда он сам должен решить, какую модель поведения выберет. Это его личное дело. Хотя стоит заметить, что у нас многие недовольны таким положением вещей, так как считают, что оно ведет к моральному разложению и физическому вымиранию нации, а также стирает грани между добром и злом.
Мне хотелось задать еще много вопросов. Но я сдержалась. Что-то мне подсказывало, что все же не стоит так сильно афишировать интерес к данной теме. Я еще успею выяснить все то, что мне необходимо знать по этому вопросу. И для этого я воспользуюсь интернетом – о да, теперь я стала в полной мере осознавать значимость всемирной информационной сети в жизни людей третьего тысячелетия…
Очень скоро у меня появился новый повод для расспросов. Проходя по улице, мы увидели небольшую группу людей. Быть может, там было человек сто, а может, чуть больше, но толпой это назвать было затруднительно. В основном это были молодые люди, причем самого приличного интеллигентного вида, но среди них попадались и люди постарше, иногда даже моих лет. В руках они держали самодельные плакаты и время от времени дружно выкрикивали лозунги. Было видно, что эта толпа организована и подчиняется своим заводилам, из-за чего действия этих людей выглядели в значительной степени театрально. Возглавлял этих манифестантов молодой человек с лицом профессионального мошенника. По крайней мере, я бы ему свой кошелек не доверила. Да что там кошелек – весь этот человек не стоил и пяти центов.
Чуть поодаль от этого места стояли скучающие полицейские, вооруженные дубинками, и с брезгливым выражением на лица смотрели на толпу, которая при нашем приближении снова начала бесноваться. Прохожие, которые, подобно нам, были вынуждены проходить мимо этого места, старались обходить этих людей стороной и смотрели на них с такой же брезгливой снисходительностью, как и полицейские. Тогда я спросила у мисс Иды, что это за люди и чего они хотят. Я получила ответ, что тут собрались протестующие против войны оппозиционные нынешней власти люди, которых Ида с презрением назвала сектой свидетелей Навального.
– Против какой войны? – недоуменно спросила я.
– Против той, что идет за Вратами, – любезно пояснила моя переводчица. – Эти люди отнюдь не сторонники Гитлера, совсем даже наоборот; большинство из них, попади они в руки СС, были бы убиты сразу и без разговоров. Но при этом самой лютой ненавистью они ненавидят Сталина вместе с коммунистами и приходят в неистовство от одной только мысли о том, что наше государство помогает этому человеку. Сейчас они требуют, чтобы наши войска были отозваны с той стороны врат, а всякая экономическая помощь СССР была бы прекращена.
– И что об этом думают другие ваши сограждане? – спросила я.
– Вы видите полицию? Так вот, она нужна тут не только для того, чтобы демонстранты не начали нарушать порядок, но и затем, чтобы люди просто не стали бить эту кодлу ногами, – пояснила мисс Ида. – Вы уж извините, я очень небольшая поклонница господина Путина, но все, что говорят и делают эти люди, уже давно перешло всяческие границы добра и зла. Впрочем, миссис Рузвельт, многие считают, что эти люди находятся на содержании ваших нынешних соплеменников, и такие действия только укрепляют людей в этом мнении.
«О, как это знакомо нам, американцам! – подумала я. – У нас тоже любой баптистский проповедник может возомнить себя инкарнацией Иисуса Христа и вместе с кучкой своих адептов пойти к Белому Дому требовать какой-либо ерунды…»
– А что, – спросила я, – нынешнее правительство Соединенных Штатов за Гитлера?
– Нет, – ответила мисс Ида, – оно против России, но в данном случае, как вы видите, это одно и то же. Впрочем, если вы хотите, то по возвращении в гостиницу я вам все объясню более подробно.

31 декабря 1941 года. 23:55. Брянская область, райцентр Сураж. 
Патриотическая журналистка Марина Андреевна Максимова, корреспондент «Красной Звезды». 
Новый год я любила всегда. Да как же можно его не любить? Это праздник, когда собираются вместе самые родные люди, когда можно по-детски дурачиться, до упаду танцевать и загадывать самые невозможные желания… С детства у меня осталось ощущение, что в Новый год происходит какое-то волшебство. В праздничную ночь все кажется необыкновенным, исполненным великого смысла… И всегда я с пылом загадывала желание, каждый раз искренне веря, что оно непременно сбудется. Потом, повзрослев, я верить перестала, но продолжала загадывать – ведь такова была традиция. Когда наступали будни, желание быстро забывалось; отодвинувшийся в прошлое феерический праздник мерк в памяти, сжимаясь до узкого проблеска, заключающегося в короткой фразе: «было весело».
Как правило, к очередному новогоднему празднику я никогда не могла вспомнить, что загадала год назад; да меня это, собственно, и не беспокоило – ведь жизнь моя была настолько насыщенной, что мне было не до того, чтобы держать в голове всякие глупости…
За несколько дней до праздника у меня с Варенькой произошел следующий разговор.
– Скажи, Марина, – задумчиво произнесла она, помешивая ложечкой сахар в чашке с чаем (мы сидели у нее дома), – ты в детстве верила в чудеса?
– Конечно! – ответила я.
– А ты тоже загадывала желание ровно в двенадцать часов? – допытывалась Варя.
– Да, – улыбнулась я.
– А сейчас… загадываешь? – Варя пытливо заглянула мне в глаза.
Я кивнула.
– И что, сбывалось у тебя? – В глазах моей подруги разгорался все больший интерес.
– По-всякому бывало… – уклончиво ответила я.
– А последнее? – не отставала Варя.
– Что последнее? – не поняла я.
Моя собеседница вздохнула, как бы досадуя на мою непонятливость.
– Ну, желание… Сбылось?
Я не знала, что ей ответить. Наш разговор выглядел каким-то полудетским лепетом… Впрочем, о чем еще говорить за три дня до Нового года? Наверное, в такой период у многих детство начинает в одном месте играть – тем более когда за окном сыпет пушистый снежок, деревья стоят белые, нарядные… В последнее время мне совсем не хотелось в родной двадцать первый век, ведь здесь, в двадцатом, была такая чудесная зима… И перспектива отметить Новый год на четыре месяца раньше меня весьма привлекала. Точнее, не так. Отметить новый 1942-й год вместе с моими новыми друзьями – совсем не то же самое, что встретить 2019-й год в моей старой московской компании. Ну не тянуло меня в Москву 2018 года. Не тянуло, и все. Мне было уютно здесь, в этом мире, уютно и хорошо. И я уже была приглашена Варей и ее мамой к ним на праздничное застолье. Разумеется, подразумевалось, что мой Коляша тоже придет вместе со мной. Однозначно было и то, что компанию нам составит Василий, Варенькин жених. Я предвкушала, как славно мы посидим в уютной комнате в деревенском доме… Без телевизора, но зато с тарелкой радиоточки, которая тут есть в каждой избе и бубнит не переставая. Совсем радио выключить нельзя, можно только сделать потише. Ведь это не только средство развлечения и информирования людей, но еще и инструмент для оповещения об экстренных ситуациях.
Варя ждала ответа, и я задумалась, пытаясь вспомнить, что же я все-таки загадала, когда мы встречали 2018 год. Помнится, праздник проходил в кругу друзей, все мы были изрядно навеселе… И Максик тоже присутствовал, он тогда сильно перебрал… Еще не мордой в салат, но уже достаточно близко к тому. Вот бьют куранты, мы дружно считаем… Кто-то напоминает, чтобы не забыли загадать желание на последнем ударе. И вот он – этот удар…
Вспомнила! Я поспешно пожелала, чтобы в моей жизни произошло какое-нибудь чудо…
– Сбылось, Варенька… – мечтательно вздохнув, произнесла я.
– Ты знаешь… – произнесла она заговорщическим тоном, – у меня ведь тоже… сбылось… почти… как ты думаешь, «почти» считается или нет?
– Конечно, считается! – заверила я ее. – К тому же этот год еще не закончится, и, может быть, от «почти» еще удастся избавиться.
– Ты думаешь? – спросила она.
Ее глаза так сияли, улыбка была столь красноречива, что я, кажется, догадалась, что она загадала.
– Не думаю – уверена! – убежденно сказала я, наклонившись к подруге, обняла ее. – Вот видишь – все сбывается, что мы хотим… Значит, счастливые мы с тобой.
– Да, и вправду… – произнесла Варя и, вздохнув, произнесла: – Вот только фашистов проклятых скорей бы уж одолеть…
– Одолеем, – уверенно сказала я, – обязательно одолеем. Все вместе! Вот увидишь, в этот Новый Год Гитлер вместо шампанского будет пить валидол, ибо знает, гад, что до следующего Нового года он уже не доживет.
И вот наступило тридцать первое число. Мы с Варенькой хлопотали, накрывая стол. Серафима Егоровна, мама моей подружки, подсуетилась заранее, наготовив всякой вкуснятины типа холодца и прочих деревенских деликатесов. В противовес нашей истории, тут не было так голодно, немец не зашел так далеко на советскую территорию и карточная система была, конечно же, помягче. Да и Варя получала жалование в российских рублях, а на них на черном рынке можно было купить все что угодно, ибо ценились тут они примерно так же, как у нас в иные времена ценились американские доллары.
В углу комнаты стояла елка. И она была великолепна! Ведь мы с Варей чуть ли не за месяц выбирали для нее в Брянске моего времени звезду, гирлянды, мишуру и шары. Ничего, что июль и август не предновогодние месяцы. Если знать места, такие вещи можно купить в любое время года – на складах-то всегда все есть! Сама же елка была натуральная – ну то есть прямо из леса. Я заикнулась было о том, чтобы поставить искусственную, но и Варя и ее мама замахали на меня руками: «Что ты, что ты! Елка должна быть живая – и все тут. ПАХНУТЬ в доме должно Рождеством, то есть Новым годом, а иначе и праздник получается не праздник…»
И вот теперь, когда зеленая красавица, срубленная Васей в лесочке, стоит такая нарядная и благоухает, я убеждаюсь, что они были правы. Что может быть лучше настоящей зеленой елочки? Даже атмосфера в доме стала какая-то особенная, сказочная от ее изумительного запаха…
Елка мерцала разноцветными огнями, и Варя с мамой то и дело задерживали на ней взгляд, гордясь и любуясь своим новогодним деревом. Мы расставляли по столу закуски и салаты, разливали по графинам компот. Мы старались, чтобы все было красиво.
Когда все было готово, стол ломился от угощений. Кое-что было заранее привезено Васей из двадцать первого века – исключительно то, что я ему заказала и что здесь нельзя было найти ни за какие деньги, хоть за российские рубли, хоть за американские доллары, хоть за монгольские тугрики.
Варя принарядилась. Причем она надела не шмотье из будущего, а облачилась в премиленькое местное голубое платьице из шерсти, с кружевным воротничком. И, глядя на нее, мне захотелось одеться аналогичным образом… Когда я озвучила свою идею, Варенька, рассмеявшись, увлекла меня в спальню, где стоял объемистый дубовый «шкап». И вскоре я с каким-то свербящим чувством разглядывала себя в мутноватом зеркале «шкапа» – нежно-персиковое платье с белым бантом у шеи совсем не делало меня чучелом, а даже, наоборот, придавало моему облику женственности… Но был в этом образе какой-то диссонанс. Видя, что я чем-то озабочена, Варя догадалась, в чем дело.
– Твоя прическа! – сказала она.
– В смысле? – спросила я, трогая свои волосы – вымытые и распущенные по плечам, они, кажется, должны были смотреться неплохо. Впрочем… Да, пожалуй, дело в них.
– Давай-ка я тебя заплету… – сказала Варвара, – садись-ка вот сюда…
И ведь становится смешно, если вспомнить, что когда-то мы наговорили друг другу дерзостей, а потом сцепились в бескомпромиссной женской схватке, будто две разъяренные мегеры… Как хорошо я тогда придумала напоить Варю коньяком и, помирившись с ней, сделать ее своей лучшей подругой. Она ведь и в самом деле лучшая, и те мои подружки, что остались в двадцать первом веке, ей и в подметки не годятся.
Когда мы вернулись в комнату с накрытым столом, Серафима Егоровна всплеснула руками.
– Мариночка! – воскликнула она. – Тебя просто не узнать!
Да, я знала, что выгляжу не так как обычно. Я все время старалась посмотреть на себя в любой отражающей поверхности – в оконном стекле, дверце серванта… Я выглядела как настоящая «девушка сороковых». Теперь платье и прическа составляли вполне гармоничный образ: на моем затылке лежали две свободно заплетенные косы – так, что конец одной соединялся с основанием другой при помощи шпилек. Надо лбом Варвара каким-то непостижимым для меня способом сформировала валик-волну, забрызгав это сооружение – кто бы мог догадаться – сахарной водой. И это несмотря на то, что уж лак для волос у нее имелся. Просто у нее разгорелся азарт стилизовать мой образ под «сороковые» при помощи исключительно тех средств, что доступны девушкам в ее времени…
Уже давно стемнело. Что поделаешь – зима, в шесть часов вечера уже совсем темно. Мы с Варей пребываем в радостном возбуждении, то и дело переглядываясь и перемигиваясь. Мы ждем наших мужчин… Вдруг я вспоминаю, что у меня в сумочке лежат две красивые полумаски – я купила их У НАС, между делом, когда выбирала украшения для елки, уж больно они мне понравились. Я бегу, достаю их, приношу – и мы с Варей превращаемся в загадочных незнакомок… У меня маска золотистая, вся в завитушках, у Вари – серебристая, окантованная перьями. Серафима Егоровна смотрит на нас, улыбается и неслышно хлопает в ладоши; она сегодня тоже хороша: вокруг ее головы в виде венчика уложена коса, изумрудно-зеленое платье украшает подаренная Варей блестящая брошь. Я вижу, что сегодня она все же напудрилась той пудрой, которую я купила для нее в своем мире, хотя до этого она все никак не решалась ею воспользоваться.
И вот – скрипя шинами по свежевыпавшему снегу, у дома останавливается машина. Хлопает дверца машины… и через минуту раздается вежливый стук в дверь. Мы вместе бежим открывать. Распахиваем дверь… Что это?! Перед нами стоит пара мушкетеров. Мы с Варей превращаемся в два изваяния, не в силах произнести ни слова от удивления. Качаются перья на шляпах таинственных гостей, позвякивают их шпаги… Темно, и выражения их лиц ее разобрать под широкими полями, но что-то подсказывает нам, что и они несколько ошарашены нашим видом.
Наконец они по-мушкетерски раскланиваются, снимая шляпы – о, это целый процесс с отставлением ноги и замысловатыми движениями рук… Я, глядя на это, давлюсь от смеха, рядом Варвара тоже покашливает, стараясь не расхохотаться. Ну конечно же, это наши любимые мужчины решили сделать нам такой сюрприз – и он, бесспорно, удался. Ведь Новый год же… Время веселья, шуток и перевоплощений. Нам очевидно, что как раз вот этот приветственный поклон и должен был стать кульминацией задуманного шоу. Они наверняка долго его репетировали.
– Дорогие мадмуазель… – произносил один из мушкетеров, похожий на Васю, – мы прибыли под вашу милость, чтобы честно служить делу любви, радуя своих прекрасных дам…
Сказав это, он ткнул в бок своего меланхоличного товарища, похожего на моего Коляшу, и тот, слегка запинаясь, произнес:
– Позволите ли вы нам войти в вашу обитель?
– Да заходите уже, не студите хату! – улыбаясь, сказала Варя, распахивая дверь пошире.
И только тут мы запоздало расхохотались. И вся эта церемония в разы усилила наше веселое праздничное настроение…
Они зашли. При свете мы увидели, что из мушкетерского на них, собственно, только шляпы и плащи. Интересно, где они все это взяли? Или сами сделали? Ну затейники… Вот уж не ожидала от них такого, или надоумил кто? Как бы там ни было, получилось здорово.
Впрочем, попав в дом, мушкетеры как-то сдулись. Они явно чувствовали себя неловко в этих плащах и шляпах, и все порывались от них избавиться. Но мы с Варей дружно протестовали, желая, чтобы и Серафима Егоровна, которая осталась в комнате, успела по достоинству оценить наших артистов… Ну и она оценила, конечно, похвалив наших кавалеров за выдумку.
Мы сели за стол. Часы показывали что-то около десяти вечера. Как хорошо, что я вовремя вспомнила о том, что у меня с собой сотовый телефон с селфи-палкой! Обычно я здесь им не пользовалась, но на этот раз собиралась сделать исключение, применив в качестве фотоаппарата, чтобы запечатлеть столь знаковый праздник.
Мужчины неожиданно стали протестовать против того, чтобы я сняла их в костюмах. Поди ж ты, какие застенчивые! Пришлось их долго уговаривать, пообещав, что этих снимков, кроме нас, никто не увидит. Когда я вволю наснимала, они смогли снять свои шляпы и плащи. Мы с Варей тоже сняли свои полумаски. До наступления Нового года оставался час…
Мы провожали старый год. Мужчины пили водку, мы же наслаждались марочным вином, купленным в двадцать первом веке. В какой-то момент я заметила, что Василий нервничает. Не ускользнуло это и от Вари. Она как-то притихла и лишь бросала на своего сердечного друга внимательные, ожидающие взгляды, при этом слишком часто посматривая на часы. Мне было интересно наблюдать за интригой, ведь я догадывалась, в чем дело и хотела проверить свои догадки.
И наконец Василий решился. Он встал. Прокашлялся. Вдохнул воздуха… Часы показывали без двадцати двенадцать.
Мы все притихли. Свет в комнате был притушен, и только весело мигали огоньки на елке.
Василий заговорил:
– Дорогая Варенька… Сегодня, в последний день уходящего года, я решил сказать тебе кое-что очень важное… Мда… кхм… в кругу здесь присутствующих я говорю тебе, что ты стала самым дорогим для меня человеком… Я не мыслю без тебя своей жизни… Я люблю тебя, Варенька! Выходи за меня замуж…
Секунду длилась тишина. Затем раздалось восклицание Вариной мамы: «Ох!» – и тут я крикнула: «Ура!» и захлопала в ладоши, в чем меня активно поддержал мой Коляша.
Широко улыбаясь и доставая что-то из кармана, Василий ринулся было к своей невесте, что сидела потупившись и зардевшись как маков цвет. Но тут мой Коля задержал его, чтобы снова накинуть ему плечи голубой мушкерский плащ и нахлобучить на его голову шляпу. В таком виде Вася и присел на одно колено перед своей возлюбленной. О, это была картина, достойная кисти художника…
– Ты согласна стать моей женой? – прозвучало во вновь наступившей тишине.
– Да… – тихо произнесла Варя.
Василий открыл маленькую коробочку, и, вытащив оттуда сверкающее колечко, надел его на палец невесты…
– Горько! – крикнула я, и эти двое робко потянулись друг к другу. Поцелуй их был недолог. После этого все уселись на свои места, и только тут заметили, что по лицу Вариной мамы текут слезы…
– Серафима Егоровна! – Вася вновь поднялся с места и склонился перед будущей тещей в почтительном поклоне. – Я прошу у вас руки вашей дочери и благословения на брак…
– Благословляю… – тихо прошептала та, – будь счастлива, доченька, это достойный человек…
Вся эта умилительная картина была прервана голосом Коляши:
– Я очень извиняюсь, уважаемые, но уже без пяти…
На протяжении своей жизни я много раз слушала новогоднее поздравление нашего президента, и теперь хотела услышать, что скажет своему народу товарищ Сталин и скажет ли вообще. Вроде бы, насколько я помню, традиция телевизионных новогодних поздравлений началась с Брежнева, но, быть может, наши товарищи объяснили лучшему другу советских физкультурников, как это важно – прозвучать на всю страну из каждой радиоточки в такой значимый день. Поэтому я подошла к стене и выкрутила громкость тарелки на максимум. И точно – из репродуктора донесся знакомый голос с кавказским акцентом:
«…рогие товарищи. Я не люблю говорить долго. Скажу главное. За нашими плечами остался тяжелый 1941 год, когда наша страна подверглась вероломному нападению. Машина германского империализма прокатилась по нашим полям и городам. Наша армия изнемогала в жестокой борьбе, пока к нам на помощь не пришли наши потомки, которые помогли нам остановить, разгромить и отбросить врага. Но Вы это и так все знаете, не будем говорить об этом.
Главное – другое. Нам удалось – да-да, уже можно смело говорить, что удалось – то, что не смогла ни одна из стран Европы, положивших под ноги гитлеризма ключи от своих городов. Мы заставили немцев растеряться. Под Смоленском мы нанесли им первое настоящее поражение, окружили и разгромили германскую группу армий Центр, и погнали врага назад. А сейчас немецкие войска не готовы к зиме, они несут потери не только от ударов нашей армии, но еще и от холода. Мы должны закрепить успех. Мы должны наступать, наступать и наступать. Нельзя дать врагу закрепиться. Нужно заставить их сжечь свои последние резервы, обессилить и обескровить вражескую армию. Уже к весне мы должны быть готовы освободить пока еще оккупированную территорию СССР. Мы знаем героизм и отвагу нашего народа. Мы знаем, что это в наших силах.
Я хочу сказать еще одно. Сегодня у нас на столах шампанское из Франции. Немного с крымских заводов. Это неправильно. Никакие тяготы войны не должны останавливать жизнь. Все должны знать, что Советский Союз не поставить на колени. Что Москва выстоит. Я предлагаю уже сейчас заняться вопросом организации завода шампанских вин. В Москве. Рядом с Кремлем (аплодисменты).
Товарищи. Пусть славится наша Родина, ее свобода, ее процветание! Под знаменем Ленина – только вперед! Вперед, к победе! Ура, товарищи!!!»
И зазвенели бокалы; Вася взял бутылку шампанского и под наш с Варей визг откупорил ее. Раздался хлопок, и следом – радостные возгласы и аплодисменты. Когда до наступления нового года оставалась ровно минута, бокалы были у всех наполнены.
– Десять… девять… восемь… семь… – хором считали мы вместе с боем настенных часов. – …три… два… один… уррра!!! С Новым годом!!!
Весело зазвенели бокалы; 1942-й год наступил… Что он принесет? Очевидно было одно: так, как в НАШЕЙ истории, уже не будет. Товарищ Сталин, скорее всего, прав, и война действительно закончится уже в сорок втором году. Погибших будет в разы меньше, и в этом немалая заслуга нашей российской армии, которая в самый тяжелый момент остановила и разгромила врага. Вместе с миллионами других жизней от лютой смерти были спасены Варвара Истрицкая и ее мама, а также другие люди, которых я знаю лично…
От раздумий меня отвлек голос Вари. Наклонившись к моему уху, она сказала:
– Ты была права… Удалось обойтись без «почти»…
Она рассмеялась и заглянула мне в глаза. Затем снова произнесла прямо в ухо:
– А ведь в том я году загадала желание, чтобы мне сделал предложение руки и сердца самый лучший человек на свете… Ну, это я как бы в шутку… Я тогда даже не и не знать не могла, что встречу такого… И вот… Ну разве это не чудо?
И она посмотрела на своего Васю с таким обожанием, что я решила – не успеет закончится этот год, и я тоже непременно выйду замуж за моего Коляшу. И ничего, что он немец. Главное – хороший человек.
Глянув на своего кавалера, я с радостью убедилась, что его мысли текут в том же направлении.

2 сентября 2018 года 12:15. Московская область, Резиденция «Ново-Огарево». 
Больше пяти месяцев Российская Федерация ведет войну с расположенным по ту сторону межвременного портала Третьим Рейхом. Нельзя сказать, что российское руководство хотело этой войны, будь она хоть три раза священная. Но также, как и в случае с Сирией, которую нельзя было отдавать на откуп террористическому интернационалу, и с Крымом, где следовало предотвратить появление натовской базы, война за порталом была в значительной мере вынужденной. Один раз начавшись с вторжения вермахта на российскую территорию, она могла быть закончена только после полной и безоговорочной капитуляции Третьего Рейха – и ничего иного суть этой войны не подразумевала. А война, как известно умным людям, это не только победные реляции и вызванное ими улучшение общественной морали, подвиги, ордена и медали, но еще немаленькие материальные затраты вкупе с людскими потерями.
Да, к сожалению, без потерь тоже никак, потому что война это война, и на ней, несмотря на техническое превосходство, солдаты и офицеры российской армии гибнут и получают ранения – точно так же, как их деды, что служат в Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Ну не совсем так же; у хорошо экипированных и вооруженных российских воинов риск получить тяжелое ранение или даже погибнуть был на порядок меньше, чем у военнослужащих РККА, но потери за первый месяц ведения боевых действий, когда экспедиционный корпус участвовал в кровавой мясорубке Смоленского сражения, оказались все же достаточно высокими. Война исправно штамповала не только героев Советского Союза (Сталин охотно награждал потомков за подвиги) и России, кавалеров орденов Боевого Красного Знамени, Красной Звезды и Георгия Победоносца, но и похоронки с фронта. Потери были серьезнее, чем в Сирии, где наземные войска в боях не участвовали, но скромнее, чем в Афганистане и во время наведения конституционного порядка на Северном Кавказе.
Кроме того, гибли и добровольцы, пошедшие на службу в РККА. Правда, в те элитные танковые и мотострелковые части и соединения, куда направлялись выходцы из Российской Федерации, Советский Союз старался закупать технику, экипировку и вооружение из двадцать первого века, но из-за интенсивного участия в боях потери там были выше, чем в экспедиционном корпусе. Если брать все вместе, то количество погибших получалось примерно таким же, как и во второй чеченской кампании – а ее президент помнил очень хорошо. Правда, в отличие от Афгана, обеих внутренних чеченских войн и принуждения Грузии к миру, эта война за порталом приносила государству прямые финансовые дивиденды. Товарищ Сталин платит золотом и за поставляемые станки с оборудованием, и за боевую технику, и за непосредственное участие в боях экспедиционного корпуса. А если гражданин Российской Федерации погибает, сражаясь за СССР (неважно в каком статусе), то в Пенсионный Фонд РФ в золотом эквиваленте поступает сумма, достаточная для того, чтобы выплачивать семье погибшего пенсию по утрате кормильца. Это, конечно, мало, ибо пенсиями погибших не вернешь, но все же лучше чем ничего.
Совершив стремительный прорыв к Риге и практически выиграв этим шагом Прибалтийскую наступательную операцию, экспедиционный корпус участвовал в последующих боях крайне редко. Во-первых – не было соответствующих задач, а во-вторых – РККА, пришедшая в себя после летних неудач, перестала нуждаться в мелочной опеке. Теперь, как в Сирии, основная нагрузка легла на ВКС, а танкисты, артиллеристы и мотострелки откровенно маялись от безделья. Следующей целью для наступательной операции советским Генштабом была избрана Финляндия, но для решения задач прорыва на Карельском перешейке или броска через Финский залив на Хельсинки-Гельсингфорс танковые и мотострелковые дивизии экспедиционного корпуса подходили плохо. Для прорыва долговременных укреплений, расположенных в пересеченной лесисто-озерной местности Карельского перешейка, необходимо следующее: спецназ, наводящий мор на финских «кукушек», саперно-штурмовые батальоны, артиллерия особой мощности с хорошими системами управления и корректировки, а также авиационная поддержка. Для захвата с нахрапа вражеской столицы были требовались десантно-штурмовые части и опять же поддержка авиацией.
Основным родом войск (по численности), причем с обеих сторон, используемым на этой войне, должны были стать лыжные батальоны. Танки мелкими группами численностью до батальона могли использоваться только на немногочисленных танкопроходимых направлениях, а таких танковых батальонов на модернизированных Т-34, КВ-1 и КВ-2 хватало и в составе РККА. Батальоны спецназа, а точнее, ОСНАЗа, оснащенные по последнему слову техники двадцать первого века, с участием российских добровольцев соответствующих ВУСов, и местных специалистов, имелись как в ГРУ ГШ РККА, так и в НКВД. Аналогично советское командование укомплектовало десантно-штурмовые части РККА: добровольцы из 2018 года, российские снаряжение и средства доставки десанта, а также вооружение. Саперно-штурмовые батальоны были сформированы еще на заключительной фазе Смоленского сражения, во время ликвидации окруженных остатков группы армий «Центр» и доведены до пика боеспособности в Борисовской и Прибалтийских операциях. Артиллерия Особой мощности в РККА имелась своя, системы управления и корректировки Советским союзом были закуплены и поставлены. Единственное, с чем обещала помочь РФ – это с тактическими ракетными комплексами «Точка» и «Точка-У» морально устаревшими в двадцать первом веке, но ужасно грозными в веке двадцатом. Кстати, «Точкой-У» можно стрелять и через Финский залив, с гарантированным поражением намеченных объектов на территории финской столицы. После полного отстрела боекомплекта личный состав этих ракетных частей, ранее вооруженных этими установками, должен вернуться обратно в место постоянной дислокации для перевооружения на ОТРК «Искандер». Ну а авиационную поддержку авиагруппа экспедиционного корпуса в ходе обеих операций предоставит в обычном режиме с разделением обязанностей. То есть ВКС РФ бьют по точечным целям, а ВВС РККА наносят бомбовые удары по площадям.
Было и еще одно обстоятельство, исходя из которого российское руководство не желало непосредственного задействования экспедиционного корпуса в непосредственных наземных боях с финской армией. И имя этого обстоятельства – Финляндия 2018 года. Именно под давлением финских дипломатов из двадцать первого века Сталин сделал финскому президенту Рюти беспрецедентно щедрое предложение отвести войска на границу сорокового года, выплатить энную сумму за беспокойство и заключить мир – как будто финны никогда и не были союзниками Гитлера. Но у финского руководства взыграло ретивое – и, отказавшись от этих чрезвычайно мягких условий, оно само подписало приговор и себе, и своей стране. Но даже при этом российский президент не считал возможным, чтобы экспедиционный корпус РФ принимал непосредственное участие в ликвидации финской государственности. Помочь советским товарищам (как бы РККА в целом) еще можно, а вот участвовать в боях подразделениями российского экспедиционного корпуса было уже нежелательно.
С другой стороны, как всякий коренной питерец, российский президент совсем не жалел финнов сорок первого года. А что их жалеть – ведь и сами эти люди, и их правительство были непосредственными виновниками смерти шестисот пятидесяти тысяч мирных ленинградцев. Получив отказ со стороны президента Рюти на предложение заключить мир на условиях возвращения к довоенному статус-кво, как и было изложено в условиях договора 1944 года (по которому Финляндия выходила из войны в нашей истории), Владимир Владимирович просто умыл руки, предоставив товарищу Сталину возможность действовать против Финляндии с максимальной жесткостью. Все необходимое для операции тяжелое вооружение уже поставлено и обеспечено обученным персоналом, ОСНАЗ-группы прибыли на место и начали чистить ближние тылы Ленинградского фронта на Карельском перешейке от финских разведывательных и диверсионных групп. Артполки РВГК уже стоят на позициях, снаряды подвезены, цели распределены, и теперь нужен только приказ, который обрушит на финские позиции тонны огня и металла. Артиллерия Особой Мощности и ракетные установки «Точка» находятся на завершающей стадии передислокации. Штурмовые батальоны пока дислоцируются в ближних тылах советских дивизий, и выйдут на передовую в ночь перед началом операции, как и лыжбаты, которым предстоит развивать успех и входить в прорыв…
Но российского президента сейчас это беспокоило только поскольку постольку. Об этих вопросах голова должна болеть у товарищей Сталина, Василевского, Шапошникова, Говорова и иных, кто принимал в подготовке этой операции непосредственное участие. Основной заботой Владимира Владимировича был вопрос, не пора ли выводить экспедиционный корпус обратно в двадцать первый век. Оставить только авиагруппу и спецназ, которым работы хоть отбавляй. И дело даже не в каких-то дополнительных расходах на содержание этой группировки, и не в регулярных протестах российской отмороженной оппозиции. Эти люди будут протестовать против всего, что делает власть, и обращать внимание на их завывания – верх неприличия.
Дело в том, что экспедиционному корпусу с каждым днем все труднее и труднее находить «работу по специальности». Красная Армия оправилась от былых поражений и встала на ноги. Может, не везде и не всегда, но теперь она воюет на твердую четверку. Кроме того, количество добровольцев из РФ в ее рядах уже почти в два раза превысило численность личного состава экспедиционного корпуса. Война Российской Федерации с фашизмом продолжится и после вывода основной части ограниченного контингента, но уже опосредованно, и войдет примерно в те же рамки, что и российское военное присутствие в Сирии. Или все же подождать до весны и вывести из СССР российские части после того как Красная Армия в основном выйдет на государственную границу, а пока подождать и держать эти пять дивизий в качестве подстраховки при неблагоприятном развитии событий?
Да, наверное, именно так и следует сделать, а пока стоит понаблюдать за тем, как развивается ситуация в Германии двадцать первого века, куда заканчивается переброска остатков второго армейского корпуса. По данным российской разведки, ситуация еще терпимая, но немецкие солдаты из сорок первого года разнюхали, каков он на самом деле – этот чудесный мир, в который их занесло; и теперь они потихоньку начинают закипать. А ведь, если не считать больных и раненых, разбросанных по госпиталям, их целых тридцать с лишним тысяч и в руках у них боевое оружие…

5 января 1942 года. 7:55. Ленинградский фронт, окрестности станции Териоки. 
Капитан старого войска польского пан Бронислав Замостинский. 
Позвольте представиться панове: пан Бронислав Замостинский, бывший штабс-капитан русской императорской и капитан польской армий. Родился я в год воцарения государя-императора Николая Александровича в местечке Береза-Картузская неподалеку от города Брест-Литовск в семье потомственного русского офицера польского происхождения (тоже, кстати, капитана). Жили мы гордо, но бедно. Так бедно, что в кадетском корпусе и Павловском училище я учился за казенный кошт. Окончив Павловское училище по первому разряду, я, молодой подпоручик, попал прямо в мясорубку Германской войны. Воевал за Веру, Царя и Отечество в четвертой армии Западного фронта с августа четырнадцатого по ноябрь семнадцатого, когда после захвата власти в Петрограде большевиками на фронте все стало расползаться как прелая портянка.
Три года в окопах, три ранения (из них одно тяжелое), три ордена – Святой Анны, Станислава и Владимира с мечами; а также ощущение невиданного везения, ибо до ранения или смерти русский офицер в окопах германской войны жил около месяца. В четырнадцатом году наша армия участвовала в битве за Лодзь, в пятнадцатом был Горлицкий прорыв, снарядный голод, великий драп и окопное сидение до самого конца, когда единственным итогом боевых действий были горы трупов по обе стороны фронта. Из моих однокурсников-павлонов выпуска четырнадцатого года к ноябрю семнадцатого в живых оставались только единицы.
Потом, когда Российская Империя рухнула, мне было предложено идти на все четыре стороны. К Деникину, Юденичу, или Скоропадскому меня не потянуло, к большевикам тоже. Но зато когда Германская империя капитулировала и Польша стала свободной, я тут же вернулся на родину и вступил в новую польскую армию. Воевал с большевиками в девятнадцатом и двадцатом годах. К трем ранениям на германской войне добавились еще два, а к русским орденам – польский Крест Военных Заслуг. Тогда нам казалось, что стоит как следует надавить на уже шатающихся большевиков – и вернутся времена Речи Посполитой. Но те времена не вернулись. В двадцатом году, справившись с Деникиным, большевики бросили на нас свежие силы – и польская армия откатилась из-по Смоленска до Варшавы. Потом было чудо на Висле, после которого мы снова откинули большевиков до Минска… На этом война и завершилась Рижским договором. Минск остался за большевиками, а вот все, что лежало западнее, стало нашими Всходними Кресами. В результате Польша стала одним из крупнейших государств Европы.
Казалось бы, живи и радуйся, но почти сразу после завершения войны с большевиками по приказу маршала Пилсудского офицеров русской службы стали удалять из армии как неблагонадежных… Воевал за Россию – значит, потенциальный предатель. Большинство новых внезапно образовавшихся из «борцов за свободу» генералов и полковников вообще не имели военного образования и ни одного дня не служили ни в одной армии, зато гонора и амбиций у них было хоть отбавляй. Выгнали из войска польского и меня. Хорошо хоть не записали в подозрительные, потому что так очень легко было оказаться в концентрационном лагере вместе с коммунистами, неисправимыми уголовниками, а также украинским и белорусским националистическим отребьем. Помыкавшись без места, мне удалось устроиться учителем начальной школы в родных местах. Потом женился, жена родила сына и дочку… И когда мне показалось, что все наладилось, на Польшу снова напал германец и меня снова призвали в армию. Но никаких подвигов я совершить не успел. Самодельные генералы-политиканы, как и положено дилетантам, просрали войну в две недели и удрали в Румынию, бросив еще сражающуюся армию и всю Польшу, в которой еще оставались люди, желающие сражаться.
И только после этого в страну, формально оставшуюся без руководства, начала входить Красная Армия – для того, чтобы не допустить оккупации Всходних Кресов германским вермахтом. Я сам там был и все видел. К тому моменту польские войска были полностью деморализованы бегством правительства и военного командования и уже почти не оказывали большевикам и немцам никакого сопротивления. Поскольку я был в военной форме, то большевики, конечно же, подвергли меня интернированию – и я оказался в лагере в Катыни. А потом стали вылезать старые дела, о которых, я думал, все уже забыли. Бывший царский офицер, служивший верой и правдой царю Николаю, потом участник советско-польской войны, да еще награжденный за это орденом – одни словом, получилось, что я активный антисоветский элемент, которого нельзя допускать к работе учителем, потому что он будет учить детишек только плохому. По счастью, я и близко не приближался к местам, где в двадцатом году содержались захваченные в плен красноармейцы – а то некоторые из моих товарищей по несчастью, имевших к ним непосредственное отношение, исправно получили свои десять лет лагерей без права переписки.
Неизвестно, до чего бы еще додумались следователи НКВД, чтобы из лагеря для интернированных отправить меня на свою большевистскую каторгу. Но тут немцы напали уже на большевиков, после чего фронт снова стремительно покатился на восток. Всего лишь чуть больше месяца потребовалось германским панцерам чтобы пробежать семьсот километров от Бреста до Смоленска – и вот уже первого августа немецкие часовые сменили на вышках советских. И тут посрамленными оказались те, кто говорил, что немцы, мол, цивилизованная нация и сразу должны отпустить нас по домам. Режим содержания даже ужесточился, и с питанием стало совсем худо. Если для большевиков мы были интернированными, чью преступную деятельность еще следовало доказать, то для германцев мы являлись военнопленными, и у тому же неприятным сюрпризом, с которым они не знали что и делать. Как я понимаю, германской армии хватало возни с пленными большевиками, а тут еще и мы, поляки.
А потом началось вообще черт-те что. Россия не Польша, и для нее семьсот километров – это не расстояние от границы до границы, а незначительное внедрение внутрь, как для слона дробина. Прорвавшуюся немецкую армию встретили выдвигающиеся из глубины свежие большевистские дивизии, каких не было и не могло быть у Польши. После этого наш лагерь оказался в самом эпицентре встречного сражения. Германцы, конечно, одолевали, ведь они превосходили большевиков выучкой, качеством снаряжения и вооружения, а также интеллектом офицерского состава, но те все равно дрались яростно, раз за разом переходя в контратаки. Некоторые из нас говорили, что это глупо, что плетью обуха не перешибешь, что оказывать сопротивление такой первоклассной армии, как немецкая, просто бессмысленно. В то же время я вспоминал свой опыт германской войны и думал, что драться с германцами можно и нужно, да только делать это следует в составе большой единой армии, создав такую силу, которую немцы просто не сумеют заглотить.
Мы думали, что это сражение продлится неделю или две (примерно столько же, сколько шла вся германо-польская война), после чего свежие большевистские силы будут разгромлены и немцы двинутся дальше по направлению к Москве. Но сражение все не утихало и не утихало; видимо, большевистское командование швыряло в бой все новые свежие дивизии, словно поленья в жерло печи. Мы, естественно, не имели о происходящем за оградой лагеря достоверной информации и могли судить об этом только по поведению охраны. Потом, уже в конце августа в охранявших нас немцах начал намечаться истерический надрыв, немецкие солдаты стали нервные и испуганные, вследствие чего могли выстрелить в любого из нас по малейшему подозрению на нелояльность. А продукты на кухне, оставленные еще большевиками, заканчивались – и какая уж тут лояльность на пустое брюхо…
Неделя шла за неделей, нормы питания все урезались, и к одиннадцатому сентября мы остались совсем без еды. Для того чтобы заглушить голод, нам предложили пить пустую воду. К этому же времени было уже несколько десятков случаев, когда немецкие солдаты без всяких видимых причин убивали наших товарищей. Уже потом мы все узнали, как близко были к тому краю, из-за которого не возвращаются, но тогда нами владело только глубокое недоумение от происходящего. Как может цивилизованная нация так обращаться с военнопленными, ведь Женевская конвенция не допускает ничего подобного и требует, чтобы нас кормили наравне с немецкими солдатами… Тогда мы еще не знали, что германская армия потерпела эпическое поражение, по сравнению с которым меркнет битва на Марне, и через самое небольшое время те, кто нас охраняют, сами станут пленными или покойниками.
Все кончилось внезапно. Двенадцатого сентября среди охраны поднялась нездоровая суета – и те из нас, кто понимал по-немецки (а таких была примерно треть), сказали, что по направлению к нашему лагерю движется прорвавшая фронт колонна большевистской брони, которая уже совсем близко, и что в связи с этим нас переводят в другое место… Кто же знал, что это другое место окажется дном противотанкового рва, который мы рыли еще тогда, когда нас охраняли большевики. Красной армии он не пригодился и нашествия германских панцеров не остановил, а теперь он должен был пригодиться нам самим как место последнего упокоения. Не зная, что с нами делать, в Берлине приняли самое простое решение – нет поляков, нет и связанной с ними проблемы. Германцы и в тридцать девятом расстреливали наших пленных без всяких церемоний, так почему же что-то должно остановить их здесь, когда они и так уже воевали с половиной цивилизованного мира.
Но немцам не удалось даже просто перестрелять нас из пулеметов. В тот момент, когда охрана выгоняла нас из бараков и строила на плацу, в воздухе вдруг завыло и засвистело, после чего лагерь атаковали с десяток хищных как шершни боевых автожиров в темно-зеленой пятнистой раскраске, вооруженных мелкокалиберными скорострельными пушками. Любую попытку сопротивления охраны они подавляли со всей возможной решительностью длинными очередями своих пушек, в первую очередь уничтожив пулеметчиков на вышках и изрешетив очередями казарму охраны. На всю жизнь запомню, как вместе с деревянной щепой разлетаются в стороны кровавые брызги, в которые превратился пулеметчик на вышке, уже изготовившийся стрелять по безоружным людям – то есть по нам, панам польским офицерам. На бортах и днищах этих чудовищных аппаратов, чтобы никто не сомневался насчет их государственной принадлежности, красовались большие пятиконечные красные звезды.
После замешательства минуты в две охрана с воплями: «ахтунг, марсиане!» – стала попросту разбегаться; и гауптман Бауэр, немецкий комендант лагеря, был в первых рядах этого спортивного состязания. Отдельных бегунов, не успевших достичь леса, прямо на наших глазах разорвало на части, остальные же залегли и покорно ждали, как обернется к ним судьба, а боевые автожиры в это время нарезали круги над их головами. А позади них, приотстав на версту или две, на малой высоте к лагерю уже приближались мрачно гудящие тяжелые пузатые машины. При едином взгляде в их сторону становилось понятно, что их дело – не охотиться за затаившимся врагом, выколупывая его из разных щелей, а перевозить грузы или солдат в полной выкладке для высадки их в наилучшем месте на поле боя. Человек я с фронтовым окопным опытом, повидал, что к чему, а потому и догадаться об этом мне было совсем не трудно.
Но то, что произошло потом, оказалось для меня шоком. Из опустившихся на землю транспортных аппаратов (вспомнилось английское название «геликоптер») вместо обычных неуклюжих красноармейцев с винтовками (которых мы ожидали увидеть, ориентируясь на красные звезды) стали ловко выскакивать одетые и вооруженные самым футуристическим образом нижние чины и офицеры неизвестной нам армии. Шлемы с очками делали их отчасти похожими на немецких мотоциклистов, но вот именно – только отчасти. Не тот основной цвет униформы (хаки вместо фельдграу), не та манера держаться. Часть из этих солдат отправились собирать разбежавшихся в стороны и залегших немцев, другие же направились в нашу сторону. У меня даже и мысли не возникло, что это обычные русские, тем более что на плечах солдат с закрытыми лицами и возглавляющего их офицера из-под снаряжения совершенно отчетливо торчали кончики погон. Погоны у большевиков – это же нонсенс! Но по мере их приближения через оглушительный шум и свист работающих моторов стали слышны слова команд и реплики. И то, что все это произносилось на русском языке, для меня не представляло никаких сомнений.
А потом мой взгляд остановился на возглавляющем солдат офицере с погонами поручика – единственном, у кого лицо не было закрыто маской, – и я увидел в нем самого себя четверть века назад, молодого и беззаботного взводного подпоручика образца четырнадцатого года… Были, конечно, и отличия, даже если не считать пятнистого полевого мундира и фантастического вида снаряжения и оружия. Я подумал, что этот человек не совсем уж молод, и отнюдь не беззаботен. Он серьезно относится к тому, что делает, и твердо стоит на этой земле обеими ногами. Да и поведение немцев, которые, догадавшись, кто их навестил, сразу кинулись наутек, будто перед ними предстал сам пан Сатана, внушало к этим людям определенное почтение. От кого попало немецкие солдаты сломя голову бегать не будут, для этого их надо очень сильно напугать.
Остановившись в шагах в десяти напротив нас, сбившихся в кучу и ничего не понимающих офицеров, этот русский оглядел нас как стадо баранов, сардонически усмехнулся и сказал:
– Панове польские офицеры, я Алексей Сосновский, старший лейтенант российской армии. Сегодня вы все, можно сказать, родились заново. Поверьте – промешкай мы пару часов, и мне было бы не с кем тут разговаривать. Но раз мы здесь, то отныне я ваш добрый ангел-хранитель и одновременно бес-искуситель. У всех есть совершенно свободный выбор. Либо вы идете вместе с нами и сражаетесь с немцами, либо мы снова передаем вас советским властям, и они вас снова интернируют. Ну-с, панове, какое будет ваше самое правильное положительное решение?
Этот старший лейтенант (хотя я думал о нем как о поручике) Сосновский выглядел как человек, который чувствует за собой силу. Его солдаты смотрели на нас, опустив стволы карабинов; и мы не могли понять, о чем они при этом думают, ибо из-под их масок были видны только глаза. Но мне почему-то казалось, что у всех у них такие же жесткие и немного насмешливые выражения лиц, как и у их командира. И вообще, в масках они казались совершенно одинаковыми, как оловянные солдатики из одной коробки…
– Скажите, пан старший лейтенант, – на ужасно ломаном русском языке спросил вдруг поручник Микульский, – вы большевик?
– Нет, пан, как вас там, – ответил он, – не большевик. И вообще, какое отношение к делу имеет моя партийная принадлежность, когда я задал вам прямой вопрос? Вон там Смоленск, а в нем немцы, которых требуется убить как можно скорее. Или вы идете и воюете вместе с нами (и тогда мы относимся к вам как к нашим боевым товарищам), или вы трусы и дармоеды – и тогда мы передаем вас тем самым большевикам, которых вы так боитесь. Выбор только за вами, панове, и никто вас как козлов за бороды не тянет. Но только потом не жалуйтесь, что судьбу вашей Польши будут решать без вас, поляков.
Тут кто-то вякнул, что, мол, судьбу Польши без поляков не позволят решить Великие Державы…
– Ну и что, панове, – спросил в ответ лейтенант Сосновский, – два года назад сильно помогли вам эти самые Великие Державы? Вы для них только мелкая монетка, и если им самим будет грозить уничтожение, они с легкостью пожертвуют вами ради собственного благополучия. Разве недостаточно было тому примеров – как те же англичане бьются только за свои интересы? К тому же, если мы не побоялись бросить вызов Гитлеру, то, если надо, мы пошлем туда и остальных, если они будут нам мешать после войны обустраивать Европу по своему усмотрению.
Тогда я, честно говоря, еще не знал, кто это такие «мы» и откуда взялась эта хорошо вооруженная и оснащенная российская армия, которая бьется тут с германцами в союзе с большевиками. Но тем не менее я одним из первых вышел вперед как доброволец. Таких, как я, набралось чуть меньше половины, а остальные с гордостью ответили, что рядом с русскими против немца биться не будут. Говорят, они до сих пор сидят в лагере для интернированных – и поделом. Если ты настоящий патриот Польши, то, пока она оккупирована, ты должен биться до тех пор, пока не освободишь родную землю от вражеских захватчиков, не выбирая тех, кто будет биться с тобой бок о бок. Но не будем больше говорить об этих людях. Трусость их одолела или заела неумеренная гордость – то, что они сделали, не взяв предложенного оружия, было хуже предательства, ибо наша Родина страдает под германской пятой, и наш долг – освободить ее от этих страданий. Их увезли на этих огромных геликоптерах и передали в руки НКВД для дальнейшего интернирования.
Нас же – тех, кто согласился взять в руки оружие, попросили в первую очередь подобрать винтовки и пулеметы убитых немецких охранников. Этого было мало, но все же лучше, чем ничего. Чуть позже к лагерю подошли русские тяжелые панцеры (именно русские, а никакие не панцеры большевиков), нас пригласили сесть к ним на броню. Потом эти машины доставили нас туда, где немцы хранили трофейное оружие, добытое ими в предыдущих боях Смоленской битвы. Там мы полностью вооружились, после чего началась наша служба вместе с пришельцами из будущего. И хоть я более никогда не видел поручика Сосновского, обращались с нами действительно как с равными. Нам даже подвезли специальное снаряжение – конечно, не столь хорошее, как было у освободивших нас людей, но все же много лучшее, чем в любой из армий этого мира. Это были тяжелые панцири, каски, жилеты, разгрузки, в которых так удобно носить всякую всячину, стеганые телогрейки и прочее, что облегчает окопную жизнь.
Ну и воевали мы, конечно, на совесть. Сначала вместе с теми панцерами (в качестве броневого десанта и пехотного прикрытия), потом в городе Смоленске, выкуривая окопавшихся там германцев. Командовал нами подполковник пан Спыхальский, ну а том, когда его убили, его место занял майор Долматович. После Смоленска, когда от нашего офицерского батальона осталась едва рота, нас вывели в тыл на пополнение и переформирование, прислав нам достаточно большое количество интернированных польских солдат и унтер-офицеров, тоже пожелавших взять в руки оружие. После того дня офицеры по большей части стали офицерами. Я, например, при этом стал командиром роты, хотя в офицерском батальоне командовал только взводом. Так как мы, офицеры и командиры батальона, уже имели самый современный боевой опыт, а наши подчиненные в лучшем случае участвовали в арьергардных боях тридцать девятого года, священные истины пришлось буквально вдалбливать своим подчиненным. Экзамен по качеству обучения нижних чинов у нас принимали немцы, когда наш отдельный польский батальон имени Тадеуша Костюшко, уже в статусе штурмового, принимал участие в прорыве под Оршей и наступления в сторону Борисова. Все было сделано хорошо и даже отлично, и именно за бой за Борисов я не уберегся и получил за мужество и героизм от командарма Рокоссовского свой пятый орден, на этот раз – большевистский, Боевого Красного Знамени. Подумать только – если все мои ордена надеть одновременно, то они пожалуй, еще между собой передерутся… А не надевать нельзя. За каждый из них была пролита кровь, если не своя, то чужая.
Итак, после того как под Борисовом нас сменили стрелковые дивизии второго эшелона, наш батальон пополнили и дали отдохнуть, а потом отправили сюда, за Санкт-Петербург, готовиться к прорыву финской обороны. И хоть некоторые принялись ворчать – мол, что мы забыли в этой Финляндии, ведь финны не сделали Польше ничего плохого – я понимал, что солдат должен служить не только там, где ему нравится, но и там, где не нравится, но необходимо. Думаю, что когда через несколько минут загрохочет тяжелая артиллерия, а потом последует сигнал идти в атаку, все солдаты и офицеры нашего батальона с честью выполнят наш долг, разгромив и уничтожив укрепления врага.

5 января 1942 года. вечер. Ленинградский фронт, окрестности станции Териоки. 
Едва на востоке заалела первая полоска утренний зари, как слитный грохот сотен тяжелых орудий обрушил предутреннюю тишину. Огневой удар наносился по позициям на стыке 8-й и 12-й пехотных дивизий финской армии, занимавших оборону напротив советского Териокского выступа. Туда били дивизионные 122-мм советские гаубицы М-30 и импортированные из будущего Д-30, рабочие тяжеловозы войны 122-мм пушки-гаубицы А-19 и 152-мм МЛ-20; яростно грохоча, им вторили 203-мм гаубицы Б-4 (так называемые «Сталинские кувалды»), входящие в состав артполков большой мощности Резерва Главного Командования. Разрушая вражеские укрепления, тяжело кашлял стволами шести 280-мм мортир 40-й артдивизион особой мощности, а по целям в глубине финской обороны посылали свои снаряды 356-мм, 305-мм и 180-мм железнодорожные транспортеры, поражающие цели на дальности до тридцати километров. В первую очередь такое «счастье» предназначалось штабу IV армейского корпуса финской армии, расположенному на станции Каннельярви в двадцати четырех километрах от линии фронта.
Фактически из боевых порядков советской пехоты работали 120-мм полковые минометы и минометная батарея особой мощности (пока еще экспериментальная), вооруженная произведенными тут же, в Ленинграде, репликами миномета М-240. Одно попадание стотридцатикилограммовой мины, падающей почти отвесно на крышу дзота, означает его полное и безвозвратное разрушение. Ничего более серьезного непосредственно на линии фронта не возводилось, все бетонные работы были сосредоточены на уже один раз разрушенной во время Зимней войны 1939-40 годов «линии Маннергейма», которую финское командование торопилось привести в порядок к началу неизбежного большевистского наступления. Не успели, да и не могли успеть. Работы с бетоном имеют свои технологические сроки, которые в зимнее время удлиняются в несколько раз. Если фронт будет прорван, линия Маннергейма встретит Красную армию недовосстановленной и недовооруженной.
Нельзя сказать, что это наступление стало для финского командования совсем уж неожиданным. В начале января Красная Армия значительно улучшила свое положение к югу от Невы (2-го января закончилась ликвидация Псковского котла с остатками 16-й армии), и у финского командования не было никакого сомнения, что теперь она предпримет наступление и против финских войск на Карельском перешейке, в настоящее время угрожающих Ленинграду с севера. Об этом же говорил и благополучно отвергнутый финской стороной ультиматум советского правительства, ценой для заключения мира назвавшего отход на границу сорокового года и наказание военных преступников. Но командующий Карельской армией генерал от инфантерии Эрик Хейнрикс не ожидал, что это наступление начнется в такие короткие сроки – всего через месяц после грандиозного прорыва под Невелем. Но факт оставался фактом: артподготовка на Выборгском направлении была такой мощности, что ее грохот слышался и в восьмидесяти километрах в Выборге, а это хоть что-нибудь да значит. Кстати, такая удаленность от линии фронта создает у командующего Карельской армией ощущение своей личной безопасности. Но чувство это ложное – и это он поймет немного позже (если успеет), когда боевые расчеты комплексов «Точка-У» получат последнее и самое точное целеуказание.
В последнее время финские егеря, до того вполне свободно перемещавшиеся по большевистским тылам и почти беспрепятственно делавшие свое черное дело, докладывали в штаб финской Карельской армии, что теперь у большевиков завелись свои охотники за головами, делающие деятельность егерей в своем тылу почти невозможной. Несколько разведывательно-диверсионных групп были уничтожены полностью, остальным пришлось отрываться, оставив позади себя обреченные на гибель заслоны. В то же время на линии фронта на Карельском перешейке в достаточном количестве появились тяжелые снайперы, с недосягаемого расстояния поражающие из крупнокалиберных винтовок командные и наблюдательные пункты, позиции противотанковой артиллерии, а также амбразуры дзотов и пулеметные гнезда. Финские войска реагировали на эти единичные, но очень болезненные, выстрелы артиллерийскими обстрелами, которые наносили, конечно, какой-то ущерб советским войскам, но зато позволяли выявить огневые позиции финской артиллерии. И сегодня беспощадная точность артиллерийской стрельбы должна была подсказать финским генералам, что не зря в последнее время Советы так часто дразнили их войска – и не только снайперскими обстрелами, но и агитационными выступлениями под громкоговоритель.
А и без этих выступлений настроения в финских войсках были не так однозначны. К началу 1942 года, несмотря на некоторые успехи, Финская республика находилась в тяжелом экономическом положении. Промышленность не смогла полностью перейти на военное положение; поставки, в том числе и продовольствия, из стран Европы сильно сократились. Германия, сама находящаяся в тяжелейшем положении, больше не могла делиться со своим сателлитом дефицитными товарами. Норма выдачи хлеба для военнослужащего составила триста пятьдесят граммов, а для остального населения – сто пятьдесят граммов в сутки на человека (В то время как в СССР боец РККА получал восемьсот грамм, а труженики тыла – от трехсот до пятисот граммов).
К началу 1942 года командование финской армии ввиду роста недовольства и дезертирства среди солдат (например, около трехсот солдат из 21-го отдельного батальона осенью 1941 года в ходе наступления перешли на сторону Красной армии) было вынуждено начать подготовку к демобилизации лиц старших призывных возрастов. Цель этого мероприятия заключалась в том, чтобы в финской армии остались только молодые люди, выросшие уже в постимперское время под воздействием националистической пропаганды. Нет, вмешательство российского экспедиционного корпуса из будущего тут ни при чем. На финском фронте российские солдаты пока не воевали и стремительные самолеты с откинутыми назад крыльями территорию Финляндии еще не бомбили, разведывательные же полеты воспринимались как своего рода развлечение. Ага, стало быть, не решаются эти русские из будущего тронуть гордых великофиннов… Наивные глупые чухонские онижедети, которые, забравшись под стол, верят, что они «в домике»… Полеты этих самолетов-разведчиков вскрыли систему финской обороны на Карельском перешейке с такой тщательностью, что схемы и карты, легшие на стол командующему Ленинградским фронтом генералу Говорову, могли бы удивить и самих финских генералов.
Причина низкого морального состояния финской армии была не в страхе, так сказать, «возмездия свыше», а в том, что солдаты старших возрастов, заставшие Российскую Империю во вполне сознательном возрасте, не понимали, с чего это они должны жертвовать своими жизнями ради того, чтобы отвоевать у Советского Союза еще один кусок территории. Доводы агитаторов за Великую Финляндию были чужды этим фермерам, лесорубам или заводским рабочим, из-за чего цели этой войны казались им глупыми или прямо преступными. Естественно, они делились этими сомнениями со своими младшими товарищами, которые ничего подобного не помнили, так как во времена Великого Княжества были еще слишком маленькими или вообще не родились. Тогда любой финн мог поехать в любое место Российской Империи, а вот российская полиция за ним в Финляндию приехать не могла. Такой вот казус. Горячие финские парни не служили в русской армии и на флоте… То есть они вообще нигде не служили, так как от всех внешних напастей Финляндию защищала Россия; при этом, не в пример Российским порядкам, в Финляндии были довольно мягкие законы, свое правительство и даже парламент, который появился там на сто лет раньше, чем в остальной России.
Казалось бы, живи и радуйся, но финской национальной интеллигенции этого было мало. Еще в 1915-16 годах молодые финские парни – все, как на подбор, из хороших семей и с высшим образованием, полученным в Александровском (Хельсинкском) университете – собрались и через Швецию и Данию выехали во враждебную России Германскую империю. Сделали они это только для того, чтобы поступить на службу в 27-й королевский прусский егерский батальон и в его составе участвовать в боях против русской армии. Впоследствии именно эти люди устраивали резню русского населения в только что отделившейся Финляндии, а потом, после обучения в шведских, британских и германских военно-учебных заведениях соответствующего профиля, все до одного стали профессиональными генералами финской армии. По крайней мере, к рубежу тридцатых-сороковых годов именно эта русофобская когорта занимала в финской армии большую часть руководящих должностей. Маршал Маннергейм среди них был чуть ли не единственным, кто в прошлом служил Российской империи и отказался от этой службы только тогда, когда, как ему казалось, российское государство окончательно рухнуло в грязь.
Впрочем, хрен редьки не слаще: после безоговорочной капитуляции Финляндии репрессиям подлежали и относительно молодая генеральская националистическая поросль, инициировавшая войну и совершавшая на ней преступления, и старик Маннергейм, который при совершении этих преступлений умывал руки. Но это будет потом, а пока грохот сотен орудий и минометов сосредоточился на узкой полосе земли шириной в шесть и глубиной в четыре километра – точнее, на выявленных разведывательными полетами оборонительных сооружениях финской армии, расположенных на этом прямоугольнике земли от берега Финского залива до Пухтоловской дороги. Какими бы мощными ни были дерево-земляные укрепления, сколько бы бревен, земли и воды на создание ледяной корки ни было бы потрачено при их строительстве, мины 240-мм минометов и снаряды 280-мм мортир, падающие на цель по крутой навесной траектории, не оставляли им ни малейшего шанса. Да и восьмидюймовые сталинские кувалды тоже были далеко не сахаром… В то же время 122 и 152-мм гаубицы предотвращали попытки финского командования подтянуть резервы и обрабатывали правый фланг прорыва.
И так продолжалось целых два часа, пока после вялого серого рассвета ленивое зимнее солнце наконец не выбралось из-за горизонта – глянуть, что там происходит на грешной земле. А вот и причина такой беспощадной точности огня: летающий радар и одновременно командный пункт управления огнем А-50 кружит где-то над северными окраинами Ленинграда на высоте двенадцати километров, и полоса прорыва оттуда для него как на ладони. И вот ровно в десять то ли с борта А-50 доложили, что все цели поражены, то ли просто вышел лимит времени и боеприпасов, отведенных на обработку полосы прорыва – да только орудия большой и особой мощности перевели огонь на правый фланг, расчищая от вражеских войск дополнительную полосу. Но не успели уцелевшие финские солдаты обрадоваться и очухаться, как по ним и отчасти по нейтралке отчаянно ударили гвардейские реактивные минометы, призванные уничтожить вражеских солдат, повылезавших из своих открытий в преддверии неизбежной русской атаки, а также вызвать детонацию мин и фугасов на вражеских минных полях.
На вражеских рубежах все еще выло и грохотало, а прямо напротив станции Териоки начали атаку саперно-штурмовые батальоны, в том числе и польский батальон имени Тадеуша Костюшко. Осью их атаки были железнодорожные пути Ленинград – Выборг. Они не поднимались в рост и не кричали «ура»; напротив, их рывок был молчалив и почти незаметен. Пока враг оглушен и дезориентирован, пока он ничего не видит из-за висящего в воздухе слоями белого дыма, перемешанного со снежной пылью, пока это еще возможно, их дело – по возможности незамеченными добежать до вражеских укреплений и пустить в ход все, что у них есть при себе – гранаты, связки тротиловых шашек (для особо тяжелых случаев), огнеметы, автоматы ППШ, ручные пулеметы, ножи и саперные лопатки. По большей части им это удалось. Только кое-где на этапе сближения уцелевшим финским солдатам удалось открыть пулеметный огонь, и тут же правее и левее этих немногочисленных счастливчиков в полуразрушенную артподготовкой первую траншею начали спрыгивать бойцы штурмовых батальонов. Мало кто успел достойно на это отреагировать, поэтому последовала небольшая возня – и ожившие пулеметы заткнулись, не подавая больше признаки жизни. Небольшая зачистка, чтобы удостовериться, что живых финнов в первой траншее больше нет и после этого в небо взлетает ракета белого дыма, возвещающая, что первая траншея свободна от врага.
И тут же от советских окопов торопятся-поспешают лыжники советских лыжных батальонов. Захватив уже зачищенную первую траншею, они готовы к рывку к следующей линии финской обороны. А там уже орудуют штурмовики, трещат пулеметы и автоматы, сухо щелкают выстрелы из винтовок, рвутся гранаты и тротиловые шашки. Вражеские укрепления тут меньше разорены, а оборонявший их личный состав чуть меньше истреблен – поэтому сопротивление финны оказывают самое ожесточенное. Но ярость штурмовых батальонов ломает и эту преграду, а дальше лежит третья тыловая траншея, после взятия которой фронт можно считать прорванным… И тут же за спинами солдат – рычание танковых моторов; несколько КВ-1, дополнительно забронированных навесными экранами и оснащенных бульдозерными отвалами (по опыту Невельской операции) торопятся из тыла, чтобы помочь штурмовикам преодолеть этот последний простреливаемый кусок земли. Видимо, там, позади, саперы окончательно удостоверились, что на перепаханном и перекопанном снегу не осталось ни одной неприятной вещи, опасной стальным мастодонтам.
Вот один из этих гигантов останавливается и делает несколько выстрелов дымовыми снарядами в ту сторону, где копошатся финские защитники последнего рубежа. Потом вдруг часть финнов бросается наутек, а остальные начинают драться друг с другом. Одни хотят сдаться и перестать воевать, в то время как другие готовы лечь костьми, но остановить русский прорыв. Впрочем, беглецы не зря торопились улепетнуть в тыл: по целеуказанию дымовыми снарядами снова начинает бить гаубичная артиллерия, перемешивая с землей все еще не перемешанное. В течение получаса на том месте, где была третья траншея финской обороны, бушует шквал огня и металла, а когда он смолкает, танки снова движутся вперед, с саперами-штурмовиками на броне.
Там, у цели, никакой серьезной работы для них нет; после качественной обработки артиллеристами на этом третьем рубеже возможно только эпизодическое сопротивление. И вот, хоть на правом фланге продолжает грохотать артиллерия, фронт и соответствующую линию обороны можно считать прорванными. И только тут кое-кто, у кого имелись часы, догадался посмотреть на них и увидеть, что время клонится к четырем вечера. Боевая задача выполнена, но на это ушел почти полный световой день. С серого неба идет мелкий снег, скоро начнет темнеть, но лыжные батальоны все равно входят в прорыв, в то время как в другую сторону тянутся сани и волокуши с ранеными во время этого штурма бойцами и командирами. На станции Териоки этих раненых уже ждет санитарный поезд, который доставит их в Ленинград (не такой уж и далекий) – прямо в благоустроенные госпиталя, под опеку опытных профессионалов.
И вот в этот момент, когда в разрыв фронта потоком вливаются советские войска, а радиообмен (что на финской, что на советской стороне) достигает максимума, радиоразведка, наконец, с уверенностью локализует положение командующего Карельской армией генерала от инфантерии Эрика Хейнрикса и выдает целеуказание расположенному за Сестрорецком дивизиону «Точек-У». Местом дислокации штаба Карельского фронта является старинный замок в Выборге, в былые времена считавшийся городской цитаделью, а в настоящее время использующийся как статусное место для размещения административных учреждений. Четыре ракеты, оставляя за собой дымный след, на столбах огня поднимаются в уже темнеющее небо, потом следует пара минут ожидания, после чего с борта А-50 сообщают, что все четыре ракеты достигли цели. Уж если не командующего, который мог отлучиться по каким-то своим делам, так возглавляемый им штаб прибить удалось точно. В любом случае, для противника это утрата управления и замешательство, а советское командование не упустит момента развить намечающийся успех…

5 января 1942 года, около полуночи. Ленинградский фронт, железнодорожная станция Каннельярви. 
Капитан старого войска польского пан Бронислав Замостинский. 
Закончился еще один прожитый на войне день. Фронт прорван – и враг бежит или остался в перекопанных и перепаханных вдоль и поперек траншеях и блиндажах. Такой огневой мощи я не видел ни на той германской войне (хоть прошел ее всю от начала и до конца), ни под Смоленском, когда мы добивали девятую армию германцев, ни во время прорыва под Оршей. Там, под Оршей, конечно, тоже хватало тяжелых орудий, но «чемоданы» калибром в одиннадцать-двенадцать дюймов над нашими головами тогда все-таки не летали. И если морские двенадцатидюймовые пушки в железнодорожных установках громили что-то в глубине финской обороны, то чудовищные снаряды одиннадцатидюймовых мортир рвались от нас совсем близко. Незабываемое, знаете ли, впечатление. Малейшая ошибка наводчика – и все, пишите письма с того света.
Ну а пока наводчик не ошибается, письма с того света приходится писать финским солдатам. Многоамбразурный дзот с перекрытием в шесть накатов – это, по меркам прошлой германской войны, почти несокрушимая фортеция, но лишь одно попадание одиннадатидюймовой бомбы буквально выворачивает дзот наизнанку. Еще у русских есть девятидюймовый миномет, но его мина раза в два легче мортирной бомбы, при сопоставимой дальности стрельбы. Впрочем, при грамотном обращении этот миномет тоже может быть страшным оружием, потому что таскать его за собой может не только специальный гусеничный тягач, но и мощный грузовик-пятитонка. Таких грузовиков, изготовленных в потусторонней России, у Красной армии достаточно много, и за транспортом дело не станет.
Но что это я рассуждаю как заправский артиллерист, окончивший не Павловское пехотное, а Михайловское артиллерийское училище… Мортиры и минометы нам, конечно, помогли, но большую часть дела все же пришлось делать самим, хотя, должен признать, что будь это наступление затеяно в прошлую войну, большая часть нашего батальона осталась бы висеть на проволоке, так и не достигнув вражеских позиций. Большевики, как бы их ни ругало наше панство, все же больше заботятся о своем русском солдате, чем генералы царской армии. Достаточно вспомнить сражение шестнадцатого года на реке Стоход, когда без всякого прока и стратегической пользы в окрестных болотах полег цвет русской армии, первый и второй гвардейские корпуса.
Я сам в том сражении не был, лежал с ранением в госпитале – вот там и понаслушался от соседей по палате, как русская гвардия под обстрелом тяжелых орудий в рост шла на австрийские и германские пулеметы и, будто скошенная косой, ложилась на болотистых лугах. Лейб-гвардии Кексгольмский полк, атаковавший и захвативший укрепленную деревню Трыстень, в этой атаке убитыми и ранеными потерял шестьдесят процентов нижних чинов и восемьдесят процентов офицеров. Аналогичные потери были и в других полках гвардии. А результатом стали незначительные приращения в излучине реки Стоход, без всякой возможности дальнейшего наступления на Ковель, ибо силы были исчерпаны. Даже если не считать того, что перед этим там же, на болотистых берегах, был уже без толку спален Туркестанский корпус, такой исход сражения смело можно приравнивать к поражению. Да, панове, я действительно поляк, но тогда я служил именно в русской армии, и поэтому имею право рассуждать подобным образом.
И ведь никто из генералов, ответственных за эту катастрофу, не только не застрелился и не подал в отставку, но даже банально не извинился перед вдовами и сиротами погибших русских солдат… Ни начальник штаба Ставки Алексеев, который до самого конца требовал продолжения бесполезного и кровопролитного наступления, ни командующий Юго-западным фронтом генерал Брусилов, который задумал, конечно, блестящую с точки зрения тактики операцию, при этом не имел ни малейшего понятия о ее стратегических перспективах. Ни командующий восьмой армией генерал Каледин или командующий сводным гвардейским отрядом генерал Безобразов – которые без малейшего колебания, даже не апеллируя к высшей власти, выполняли глупые и прямо преступные приказы вышестоящих военачальников. Случись такое при Сталине – и всем причастным пришлось бы жестоко пожалеть о своем головотяпстве. Кого сослали бы подальше от фронта на малозначащую тыловую должность, кого с треском разжаловали бы в поручики с назначением взводным командиром, а кого банально расстреляли бы, потому что ему за все преступления нет никакого снисхождения. Или, скорее, Ковель был бы взят с совершенно другой стороны – при том, что в окружении в болотной трясине оказались бы не русские, а австро-немецкие войска. Как это бывает, мы видели под Смоленском, под Оршей, читали в газетах о том, что произошло под Невелем, где нашего батальона не было; и, наконец, мы видим это здесь, на Карельском перешейке, где наш прорыв только что опрокинул фронт финской армии.
Да наш батальон, находившийся на острие главного удара, понес при прорыве значительные потери, но они не идут ни в какое сравнение с потерями русской гвардии в сражении на реке Стоход. Мы не шли в рост на пулеметы, как это было принято в русской императорской армии; дорогу нам расчищали тяжелыми орудиями, а к вражеским позициям мы приближались под прикрытием артиллерийского огня, по-пластунски и перекатами. Отправляя нас в бой, большевистское командование позаботилось о нашей защите. Тяжелые кирасы, называемые бронежилетами, шлемы на голову, налокотники и наколенники, удобные по зимнему времени теплые ватные куртки и штаны. Даже после того, как прекратилась артподготовка и мы пошли вперед, большевистские артиллеристы не оставляли нас своими заботами, оперативно подавляя оживающие по ходу штурма уцелевшие узлы сопротивления.
А в самом конце, когда нужно было брать третью траншею вражеской обороны, нам подсобили не только артиллерией, но и броней. «Клим Ворошилов» – это, конечно, не панцер русских из будущего, но с дополнительной навесной броней и бульдозерным ножом, приспособленным для сметания препятствий, он выглядел весьма грозно и внушительно. К тому же этот нож, на метр выступающий по обе стороны от корпуса, не пробивался пулями, а потому был неплохим щитом, за которым наши штурмовики укрывались от вражеского ружейного огня, когда после короткого артналета шли в атаку за громыхающим бронированным монстром. К тому же только один панцер был «нормальным» – КВ-1; два остальных относились к так называемому «экспериментальному типу» и в их маленьких и приплюснутых башнях вместо обычных орудий было установлено по две мелкокалиберных скорострельных авиационных пушки. Такие машины, хорошо защищенные и способные создать перед собой шквал огня, предназначаются как раз для поддержки штурмовых действий, когда нужно расчистить завал, прикрыть солдат-штурмовиков от вражеского огня или подавить дзот или пулеметное гнездо. Ну а уж после того как мы ворвались в траншею – извините, панове, если вы не спрятались, то сами виноваты. Конечно, мы не испытываем к финским солдатам такой ненависти, какая у нас есть к германцам, но черт возьми, они воюют на противоположной стороне.
И, кроме того, Финляндия сама набилась в союзники к Гитлеру, который поработил нашу Польшу. И в ту войну, когда я и мои товарищи, не щадя жизни, сражались с Германией, финские добровольцы ехали во Второй Рейх, приносили присягу Вильгельму и шли против нас с оружием в руках. А ведь Польша, разделенная между тремя соседними империями, не имела всего того, что царь Александр Первый подарил этим зазнайкам. Наша государственность была ликвидирована, мы были всего лишь Привисленскими Губерниями, в то время как у Великого княжества Финляндского имелась своя автономия, свои законы, свой Сейм, единственный на всю Российскую империю, и даже российская полиция не имела в Финляндии никаких прав. Мы были в сто раз более угнетенными, чем они, но поляков, служивших России, было множество, а финнов раз-два – и обчелся… Мелкие, неблагодарные людишки, которых русские цари вытянули из грязи и как равных усадили за стол к благородным людям… А еще нас в финнах раздражает знак гитлеровской свастики, которую эти слабоумные люди выбрали в качестве опознавательного знака. Немцам это, быть может, и нравятся, а все нормальные люди, увидев такое непотребство, приходят в неистовство.
Вот именно поэтому, увидев вооруженного финского солдата, я стреляю в него сразу и не задумываясь. Штурмовикам по-другому нельзя, потому что иначе первым выстрелит уже он и убьет тебя – так же, как ты мог убить его самого. Вообще-то, как я понял, именно поэтому большевики набирают штурмовиков из бывших пленных. Те даже после короткого пребывания в германском плену совершенно звереют и готовы стрелять за звук германской речи или за серый цвет их формы. Что поделать – я сам был одним из таких пленных и могу подтвердить, что никто так хорошо не справляется с задачей привить ненависть к Германии, как обычный немецкий солдат, который получает разрешение делать с людьми все, что заблагорассудится. Девиз у штурмовиков прост: «Там где ты увидел немца – там ты его и убей». У обычных солдат большевиков такой мотивации нет. С финнами, как я уже говорил, сложнее: такой ненависти к ним нет, но мы все равно будет поступать с ними как с врагами, ибо на войне как на войне. Вот сегодня мы обменялись с одним финским солдатом автоматными очередями на короткой дистанции. Одна его пуля ударила в кирасу прямо напротив сердца, другая рванула меня за рукав ватника, а вот я вогнал ему очередь в грудь и живот – и ничуть об этом не жалею. Я жив, он мертв – о чем тут жалеть?
Одним словом, взяв третью траншею, мы немного притормозили, чтобы подсчитать потери, отправить раненых в госпиталь и перевести дух, перекусив сухпайком. А потом на тех же самых панцерах, которых, как оказалось, было там значительно больше, чем три, в составе передовой группы отправились вперед, к этой самой станции Каннельярви, где, по данным разведки, должен был дислоцировался штаб четвертого финского армейского корпуса. Как мы сюда добирались – это совершенно отдельная история, но, как оказалось, никакого штаба тут уже нет. То есть когда-то он тут был, чему свидетельствуют разбросанные повсюду бумаги и трупы высокопоставленных финских офицеров, среди огромных воронок, оставленных не менее чем двенадцатидюймовыми снарядами. Станция совершенно разрушена, и все, что здесь могло гореть, уже сгорело, но в то же время дело тут не в одном артиллерийском обстреле. Кто-то из большевиков – скорее всего, их ОСНАЗ – побывал тут еще до нас (видимо, сразу после завершения артналета) и оставил вполне характерные следы. Финские солдаты в небольших укреплениях перед станцией и у зенитных установок погибли не от артиллерийских снарядов или авиабомб, а оказались застреленными в упор. То же можно сказать и о некоторых офицерах, которые, очевидно были сочтены недостаточно важными для того, чтобы брать их в плен.
Так что ордена за захват важных пленных нам тут не светят. Кроме всего прочего, поступает команда остановиться и подготовиться к обороне на случай вражеской контратаки. Скоро по нашим следам подойдут лыжники – они и займутся этим делом; а наш батальон, как сказал майор Долматович, решено вывести в тыл на переформирование и развертывание в штурмовую бригаду, так что на фронт мы попадем очень нескоро. Очевидно, участие в этой операции можно воспринимать как тест на лояльность со стороны Сталина. Выполнив поставленную задачу, мы показали, что нам можно верить, и теперь не окопавшиеся в Лондоне самозванцы вроде генерала Сикорского, а мы, боевые офицеры, плечом к плечу с русскими сокрушившие германца, будем решать, кто в Польше власть, а кто не власть.

Часть 16. Гибель Суоми

13 января 1942 года, Вечер. Финляндия, Хельсинки, особняк Маннергеймов на улице Каллиолин-нантие. 
Маршал Финляндии Карл Густав Маннергейм 
Неделя и один день – столько времени потребовалась большевистским войскам для того, чтобы прорвав оборону финской армии у станции Териоки и продвинуться до стен Виипури (Выборга). Не остановила их наступление и частично восстановленная оборонительная линия его, Маннергейма, имени. Задержка на двое суток потребовалась для подтягивания осадной артиллерии, и еще ночь – для артподготовки; потом несколько часов штурма – и рубеж обороны прорван, кстати, в том же месте, что и в прошлый раз, а лязгающая и громыхающая громада Красной Армии продолжает неудержимо ползти дальше в направлении Виипури. Четвертый армейский корпус разгромлен, и его остатки беспорядочно откатываются на север. Генерал-лейтенант Карл-Леннарт Эш или погиб, или находится в плену. Второй армейский корпус, дабы избежать окружения, отступил за Вуоксу. Погиб вместе со своими офицерами и командующий Карельской армией генерал-лейтенант Аксель-Эрик Хейнрикс. Его штаб в самом начале большевистского наступления подвергся удару неизвестного оружия. Именно поэтому первые три дня вражеского наступления на Перешейке творилась ужасная неразбериха.
Чтобы избежать худшего, к Виипури со всех сторон спешат подкрепления. Отдельные части изымаются как из состава второго, шестого и седьмого армейских корпусов, так и из оперативной группы Ханко и частей «столичной» пехотной 4-й дивизии. Из каждой дивизии забирают по одному пехотному полку и одному артиллерийскому дивизиону. Также с севера Финляндии в полном составе передислоцируются 1-я и 3-я пехотные дивизии. Все это составит оперативную группу Виипури, командование которой Маннергейм поручил генерал-лейтенанту Харальду Эквисту, срочно отозванному из Германии, где он представлял финское государство при ставке Гитлера. В прошлую Зимнюю войну (два года назад) он как раз воевал на перешейке и сумел не дать большевикам продвинуться дальше Выборга. Если они опять, как тогда, возьмут штурмом Виипури, а потом еще продвинутся еще на пятьдесят километров к северу, до станции Лаппеэнранта, то отрезанной от центра страны окажется вся Карельская армия целиком и у Финляндии не останется иного выбора, кроме безоговорочной капитуляции.
А большевики будто желают показать, что хорошо выучили уроки прошлой войны: на этот раз не финские егеря отстреливают красноармейцев, а неуловимый большевистский егерский ОСНАЗ охотится на финских «кукушек» как на лесную дичь. Поговаривают, что они даже отрезают у убитых уши, будто у диких животных. Финские егеря несут большие неоправданные потери и не могут даже близко подобраться к своим потенциальным жертвам. У большевиков все же нашлись те, кто знает зимний лес и умеет в нем охотиться ничуть не хуже хладнокровных финских парней. На стороне врага не только прекрасная подготовка и непревзойденная меткость, но и отличная маскировка и почти бесшумное оружие. Очень часто мертвый снайпер с простреленной головой падал прямо на голову своего второго номера – а тот даже не мог понять, с какой стороны прозвучал выстрел. Маннергейм кивнул. Несомненно, это почерк сибирских охотников, еще более диких и беспощадных, чем жители страны Суоми, а средства маскировки и обнаружения замаскированного противника, а также бесшумное оружие им продали русские с другого конца туннеля времени. Когда те выдвигали ультиматум о заключении немедленного мира, то сразу предупредили, что они с Финляндией не воюют, но что финнам от этого вряд ли будет легче…
У Маннергейма противно заныло под ложечкой. Страх, не страх… Чего там бояться старику? А ведь он действительно боится. Подобно Понтию Пилату русские из будущего умыли руки, и теперь Сталин может предпринять против Финляндии все что пожелает. Более того, они продали большевистскому вождю все необходимое вооружение, и теперь Красная Армия давит Финляндию не только количеством солдат, но и качественным превосходством. Не в силах повлиять на Сталина и Черчилль, с которым он, Маннергейм, находится в дружеских отношениях. После того как на их территории образовался межвременной туннель, большевикам просто ничего не требуется от англичан: ни союза, ни дружбы, ни какого-то одобрения своих действий. Все необходимое они получают с той стороны времени, и это все сделало их невероятно сильными.
Американский посол в Хельсинки Артур Шенфилд официально сообщил министру иностранных дел Финской республики Рольфу Йохану Виттингу, что после того как финское правительство само отвергло предложение Советского Союза о прекращении войны, Соединенные Штаты Америки не имеют ни дипломатических рычагов влияния, ни какого-либо желания заступаться за Финляндию перед разгневанным Сталиным. Сейчас, после того как Япония произвела успешное нападение и разгромила американские силы на Тихом океане, Соединенные Штаты сами ведут переговоры с русскими о помощи в войне на Дальнем Востоке и не желают осложнять свое положение выдвижением ненужных претензий. Хорошие отношения хорошими отношениями, но для американцев сейчас Сталин значит гораздо больше, чем он, Маннергейм.
Формально они правы, ведь Финляндия сама напала на СССР, желая не только восстановить границы тридцать девятого года, но и захватить себе жирный кусок до Архангельска включительно. И сейчас за это желание придется расплачиваться. Раз уж большевистский вождь настроен серьезно и никто ему не указ, то в случае если финская армия не сумеет восстановить положение на фронте, Финляндии грозит утрата суверенитета и превращение в советскую республику. Ему же, Маннергейму, предстоит лишиться жизни – ведь он, с их точки зрения, ничуть не лучше Гитлера, который подписал Пакт о Ненападении, а потом все равно напал на СССР.
Напасть на русских, господа, очень легко, а вот уцелеть при этом значительно сложнее. Ведь вся Россия, если не считать небольшого славянского ядра, территориально состоит из земель, которые русские цари столетиями приобретали, отбивая такие нападения и побеждая агрессоров. Кроме того, он подспудно чувствует свою вину за грехи прошлого. Сколько было совершено подлостей и жестокостей, сколько прилито крови и сожжено пороха, сколько жизней – как сторонников, так и противников – принесено на алтарь независимой Финляндии… Неужели все это было зря – и финское государство, просуществовав всего двадцать лет с небольшим, канет в лету, как уже канули Литва, Латвия и Эстония?
При этом, двинув к Виипури все наличные резервы, Маннергейм чувствовал, что совершил какую-то трагическую и непоправимую ошибку, причем у него нет никакого понятия ни о том, в чем она заключается, ни о том, как ее исправить. Там, на Перешейке, сейчас ожесточенно сражаются двести тысяч финских солдат, а большевики, последними сражениями выигравшие у обессиленного вермахта значительную оперативную передышку, способны бросить туда миллион или два солдат. Это вам не летние бои, когда финская армия давила численным перевесом, а большевики были вынуждены кидать все свои резервы под Смоленск, чтобы остановить рвущиеся к Москве немецкие танки. Теперь все наоборот – и он, Маннергейм никак не может предугадать, откуда может последовать новый удар и какова будет его сила.

14 января 1942 года, полночь. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
Сталин работал над документами. В воздухе слоями плавал табачный дым от постоянно дымящей трубки, а на рабочем столе Вождя стопками громоздились книги и папки с фотокопиями пожелтевших журнальных и газетных вырезок. Он не любил компьютер и обращался к нему только в случае крайней необходимости, предпочитая прикасаться к истории еще не свершившегося будущего собственными руками. Взгляд в собственное будущее – это такое тяжелое дело… Отсюда, из прошлого, грезятся молочные реки в кисельных берегах и торжество идей Великого Октября, а глянешь в будущее своими глазами – увидишь только гноище и говнище, руины, что остались от Великой Идеи, опошленной эпигонами, а также жирующих на людских бедах откормленных нэпманов. Помнится, он сам, ознакомившись с политической обстановкой по ту сторону времени во всем ее многообразии, закрылся у себя в кабинете, всю ночь курил, размышляя, и пришел в итоге к выводу, что потомки во всем должны разобраться сами. Тем более что, несмотря на полвека сплошной лжи и клеветы, добровольцы, желающие сражаться в рядах РККА, оттуда все идут и идут, а формально буржуазное (а значит, и враждебное) российское государство помогает Советскому Союзу усилиться и выстоять в жестокой борьбе с гитлеровским фашизмом.
Некоторые начальнички, конечно, с радостью бы открестились от всякой помощи коммунистам-сталинистам, но таких их действий не поймет народ, и они, скрепя сердце и скрипя зубами, выполняют достигнутые договоренности. Ведь уже двадцать лет тамошняя буржуазная власть, наравне с заводами и фабриками приватизировав Великую Победу над гитлеровским фашизмом, делала ее становым хребтом своего государства. И отказ от этой идеологемы, основанной на победе советского народа, равносилен краху всей политической системы. На такое добровольно никто не пойдет, поскольку на то, что бывает после таких идеологических выкрутасов, там насмотрелись еще в девяносто первом году, когда после отказа от руководящей роли коммунистической партии Советский Союз моментально расползся подобно гнилой тряпке.
Но дела с потомками обстоят не так уж плохо. В основной своей массе они небезнадежны и вспоминают советское время как какой-то золотой век, когда отношения людей между собой были более человечными, а с властью – справедливыми. Многие из них, при сохранении уровня бытового комфорта, свойственному началу двадцать первого века, не прочь вернуться в СССР и снова изо всех сил строить социализм. Единственное, чего они не хотят – кормить разных бездельников. Во-первых – это маленькие и гордые народы, считающие, что советская власть им обязана какими-то дополнительными благами сверх их вклада в общее благосостояние. Во-вторых – это раздутый партийный аппарат, не производящий ничего, кроме колебаний вместе с линией партии, и связанных с этими колебаниями пустых лозунгов и ценных указаний, больше похожих на шаманские камлания.
Ну что ж, Сталин тоже понимает, что советский народ с каждым годом должен жить лучше и веселее. ВЕСЬ народ, а не какая-то его избранная часть, по недоразумению называющая себя товарищами. Если в ходе этой войны удастся выполнить программу-максимум и разорвать кольцо враждебных стран, стягивающих Советский Союз по периметру границ подобно удавке, то благосостояние советских людей намного опередит пресловутые западные жизненные стандарты. Если Советскому союзу не будет угрожать военный поход двунадесяти держав (НАТО), то ему не придется тратить большую часть национального продукта на подготовку к обороне от иноземного вторжения. Тогда эти средства можно будет потратить на производство товаров повседневного спроса и долговременного пользования, изживая вечный дефицит, а также на бесплатные школы, детские сады, больницы, мосты и дороги. Преимущество плановой советской экономики заключается в том, что ей не надо отстегивать львиную долю прибавочной стоимости хозяевам-капиталистам.
Идея о том, что народ надо в обязательном порядке, даже невзирая на благоприятные условия, держать в черном теле, снижать расценки на выработку и повышать цены, изначально является троцкистской, и бороться с носителями такой идеи в партийных кругах необходимо без всякой пощады. Очень жаль, что нельзя вытянуть с того света Никитку, чтобы задать ему пару острых вопросов. Сглупил товарищ Сталин, несмотря на настойчивые просьбы Берии, не стал брать этого троцкистского мерзавца сразу. Думал, что еще есть время, никуда он не денется, и сначала требуется как следует разобраться. Разобрались… Мехлис, посланный в Киев на хозяйство вместо покойного Никитки, уже кричит в голос, что вскрыл в ЦК КПУ гнездо троцкистов и буржуазных националистов и требует права самостоятельно оформлять субчиков по первой категории. Учитывая известную поспешность Мехлиса на суд и расправу (одно дело Павлова чего стоило) товарищ Сталин подтвердил свой строжайший запрет на самовольные расстрелы, распорядившись всех арестованных переправлять в Москву на Лубянку. Лаврентий разберется.
Чистить еще этот гадюшник и чистить, потому что без этой чистки партия разложится, как это было в прошлой истории, а на окраинах поднимут головы буржуазные националисты, в которых неизбежно переродятся свои особые интеллигенции союзных республик. Зачем делить власть с Москвой, если под знаменем обретения независимости от проклятого Центра, объедающего бедные окраины, можно забрать себе все и сразу. Можно не верить товарищам и коллегам из будущего, но ведь и отделение Финляндии от Советской России проходило по той же схеме. Сначала финские товарищи, на волне революционной эйфории переоценившие свои силы, потребовали от товарища Ленина признания независимости Финской республики, объявленной, кстати, буржуазным парламентом. Эти финские товарищи рассчитывали взять власть в Финской республике в свои руки и самостоятельно, без Ленина, Троцкого и прочего ЦК РКП(б), определять судьбу своей страны. Но они просчитались. Оставшись без поддержки России, один на один с естественными трудностями, они оказались разгромлены буржуазными финскими националистами, опирающимися на поддержку германских и шведских империалистических кругов. В результате в настоящий момент идет уже четверная российско-финляндская война, ибо националистическое буржуазное финское государство претендует и на Ленинград, и на Советскую Карелию, а иногда, когда его идеологов особенно заносит, на все земли до самого Урала, населенные финно-угорскими народами… И пресечь эти территориальные претензии финской буржуазии можно, к сожалению, только ликвидировав национальное финское государство и исправив старую ошибку товарища Ленина.
Но тут еще ничего не предопределено – ни с Финляндией, ни с Советскими республиками, из которых как из кубиков сложен СССР. А какая связь между кубиками? Правильно, связывает республики между собой только партия большевиков, но и она сама далеко не едина. Отдельные республиканские центральные комитеты в каждой республике обозначают формирование национальных партийных элит, откалывающих от единой партии куски – где помельче, а где и покрупнее. Закрепляет раскол правило, по которому первым секретарем республиканского ЦК обязательно должен быть представитель титульной национальности. Махровый же национализм, товарищи! Понятно, что товарищ Ленин, устанавливая это правило, боролся с великорусским державным шовинизмом, но, как выяснилось, великодержавный шовинизм работает на укрепление первого в мире государства рабочих и крестьян, а вот местечковый национализм раскалывает его единство. А поскольку марксизм – это не догма, а руководство к действию, ситуацию, пока она не дошла еще до точки кипения, необходимо начать исправлять.
Для начала следует переименовать центральные комитеты национальных партий в республиканские комитеты ВКП(б). Центральный комитет у нас только один, и партия коммунистов тоже только одна. Как повод для таких изменений необходимо использовать безобразия, обнаруженные Мехлисом в украинской партийной верхушке. И всех недовольных такими изменениями нужно сразу брать к ногтю, ибо в момент тяжелейших испытаний важно обеспечить монолитное единство партии. В прошлой реальности после войны он, Сталин, боролся с попытками расколоть партию через образования российского центрального комитета и отдельной российской республиканской компартии, теперь же к этой задаче требуется подойти с прямо противоположной стороны. Сами союзные республики должны быть денационализированы, а потом и сведены к уровню национально-культурных автономий. Никаких национальных идей и преференций «коренным» языкам. Все образование, центральная и республиканская пресса, научный понятийный аппарат – только на русском языке. Изучение национальных языков и письменности в школах факультативно и по желанию. Такие меры должны будут сделать ненужной второсортную часть национальных интеллигенций, которая в прошлом потомков и послужила питательной средой для развалившего страну буржуазного национализма, а ее лучшую часть – включить в состав общесоюзной интеллектуальной элиты. Интернационалисты мы или нет? Та, другая, история показала, что, создавая новую историческую общность, советский народ нельзя ограничиваться полумерами, а необходимо идти до конца. Задача, конечно, тяжелая и грандиозная, но – глаза боятся, а руки делают, ибо нет на свете таких крепостей, которые не покорились бы большевикам…

15 января 1942 года, 17:40. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
Присутствуют: 
Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;
Специальный представитель 32-го президента Соединенных Штатов Гарри Гопкинс;
Супруга и единомышленница 32-го президента Соединенных Штатов Элеонора Рузвельт.
Бросив беглый взгляд из-под бровей на вошедших американцев, Вождь увидел, что за месяц, прошедший с их последней встречи, Гопкинс постарел будто разом на сто лет. Плечи опустились, спина ссутулилась, взгляд потух; прежде бодрый и неугомонный человек напоминал сейчас полуспущенный футбольный мяч. Элеонора Рузвельт выглядела, конечно, получше своего напарника, но было видно, что это путешествие для нее тоже даром не прошло. Тяжело, неверное, им было увидеть, во что за семьдесят лет превратилась их Америка, а увидев, понять, почему русские из будущего относятся к американцам с почти нескрываемой враждебностью, а советское руководство – с явной настороженностью и опасением. А ну как и в этом мире все пойдет по накатанной колее – и после победы над гитлеровским фашизмом и японским милитаризмом сегодняшний союзник превратится в жестокого врага, грозящего первому в мире государству рабочих и крестьян атомным уничтожением?
Вспомнив о том, как совсем недавно он сам, ужасаясь, заглядывал в сии бездны и решал, что необходимо сделать для исправления ситуации, Вождь понимающе кивнул своим мыслям. Как и в тот раз, после нападения Японии на Перл-Харбор, Соединенные Штаты отчаянно нуждались в открытии второго фронта в Манчжурии. Война на Тихом океане катила своим чередом, ни на йоту не отступая от накатанной колеи. К настоящему моменту, как и в другой реальности, американские войска на Филиппинах были заперты на полуострове Батаан, англичане потеряли Бруней с его залежами нефти и почти всю Малайю, удерживаясь только на самом юге полуострова. А одиннадцатого января японцы объявили войну Голландии и вторглись в Голландскую Ост-Индию.
Пока никакое знание о планах японцев ничем не помогало союзному командованию – по той причине, что японцы к войне готовы были, а англичане, американцы и голландцы нет. А вот у советского руководства, помимо прежнего аргумента о том, что оно сначала разделается с Гитлером, а только потом возьмется за Японию, было скромное пожелание получить гарантии того, что после окончания войны Соединенные штаты не будут враждебны Советскому Союзу, а уж тем более не станут грозить ему атомным уничтожением. А таких гарантий не может дать никто, ибо в Америке политику вершат не партийные лидеры, президенты и конгрессмены, а владельцы огромных состояний – а они всегда будут выступать за уничтожение СССР, тем более что это должно быть уничтожение единственной конкурирующей сверхдержавы, открывающее путь к однополярному миру.
– Мистер Сталин, – после сухого приветствия вождя сказал Гопкинс, – теперь мы поняли, что вы имели в виду в прошлый раз, когда говорили о желании наших определенных финансово-промышленных кругов заполучить мировое господство, и том, что это желание к началу двадцать первого века сделало с Соединенными Штатами Америки.
– Это очень хорошо, что вы поняли, – сказал Верховный, – теперь мы хотели бы услышать от вас, каким образом вы можете гарантировать приличное поведение вашего крупного капитала. Ведь именно он стоит за кулисами политики, снимает и назначает президентов, решает, какие законы будут приняты, а какие нет. Вы, американские государственные деятели, конечно, что-то значите, но любого из вас можно убрать, то ли организовав кампанию грязной клеветы, то ли сделав пару выстрелов из снайперской винтовки…
– Сказать честно, мистер Сталин, – развел руками Гопкинс, – я не знаю, как ответить на ваш вопрос. По идее, чтобы решить поставленную вами задачу, необходимо организовать в Америке свою собственную социалистическую революцию, потому что меньшей ценой отстранить крупный капитал от правления Америкой никак не получится.
– Вас раскроют в два счета, – проворчал Сталин, – ФБР не дремлет и все такое. На самом деле нам не надо поглощать Америку или совершать там социалистическую революцию. Даже если такая революция удастся, то в силу индивидуалистического американского самосознания социализм в Америке получится настолько уродливым, что лучше не надо. У наших потомков даже существует термин «ангсоц» – то есть англосаксонский социализм, объединяющий в себе все отрицательные черты социализма и капитализма, без всяких положительных моментов. Так что пусть лучше все остается как есть. Мы даже не просим сердечной дружбы взасос, нам важно, чтобы отношения между нашими государствами, несмотря ни на какой неблагоприятный фон, никогда не становились враждебными настолько, чтобы одна страна возжелала уничтожить другую. Ведь мы и наш народ никогда не хотели уничтожения Соединенных Штатов, а только защищались от вражеских поползновений, зато ваши генералы с садистским азартом смаковали, сколько всего атомных бомб они сбросят на Советский Союз, а сколько – на Москву, Ленинград, Киев и другие наши крупные города. А ведь эти генералы частью служат прямо сейчас, а частью находятся на подходе к категории высшего командного состава. Что делать с этими людьми, для которых желание совершать массовые убийства русских и коммунистов важнее собственного долга? Мы знаем, как ваши войска вели себя в Корее и Вьетнаме, и предполагаем, что, если им доведется оккупировать часть советской территории, то вести они себя будут точно таким же образом – после чего наш народ возненавидит вас так же, как он уже возненавидел немецких оккупантов.
– Я не знаю, как ответить на ваш вопрос, господи Главнокомандующий, – снова развел руками Гопкинс, – конечно, я мог бы попытаться солгать и убедить вас, что мы непременно примем меры и устраним изложенные вами недостатки… Но я не знаю, а потому должен посоветоваться с Фрэнки. Мистер президент гораздо умнее меня, и он обязательно что-нибудь придумает. А пока мы можем взаимно улучшать отношения. Мы предоставим вам ленд-лиз со всеми вытекающими из этого последствиями, а вы гарантируйте, что острие вашего Коминтерна не будет направлено против Соединенных Штатов и их интересов. Еще мы можем договориться позициях в наших стоп-листах, которыми мы обменяемся для укрепления доверия. Кроме того, мы бы не хотели, чтобы секретная информация из учебников истории будущего утекала бы к нашим врагам, в частности к японцам…
– Мы понимаем вашу озабоченность, но ничего не можем сделать. Как организованная сила, в рамках договора об участии в этой войне их экспедиционного корпуса, наши потомки действуют почти безукоризненно, но как частные лица, вне службы они вполне могут делиться с людьми сведениями, не составляющими государственную тайну. Вы меня извините, но если бы ваша Америка в будущем вела себя хотя бы немного поделикатнее, то сейчас между нами не было бы такого разговора.
– Я вас понял, мистер Сталин, – поспешил откланяться Гопкинс, – могу обещать, что все сказанное вами достигнет ушей президента Рузвельта. А теперь позвольте нам с миссис Рузвельт откланяться, потому что нам как можно скорее необходимо вернуться в Соединенные Штаты…
– Не беспокойтесь, – сказал Сталин, – в Америку вас отвезут с ветерком – как говорится, не пройдет и суток, как вы будете в Вашингтоне. Так что можете отпускать вашу «Огасту» в обратное плавание. На прощание должен вам сказать, что наши союзники из будущего почти устранили причину, по которой верхушка вашей буржуазии может пожелать убить мистера Рузвельта и мистера Уоллеса. Человек, который в случае смерти Гитлера займет его место, еще более неприемлем для Черчилля в качестве участника переговоров, чем нынешний фюрер Германской нации. Зато перед нами господин Гейдрих не виновен почти ничем, и мы вполне можем гипотетически обсудить с ним условия почетной капитуляции.
– Хорошо, мистер Сталин, мы вас поняли, – кивнул Гопкинс.
После этого они вместе с Элеонорой Рузвельт, откланявшись, вышли из кремлевского кабинета.
При этом у Сталина возникла мысль, что эти двое оказались не до конца удовлетворены разговором. Ну что же – он не золотой царский червонец, чтобы всем нравиться. Главное – убрать отсюда американцев к тому моменту, как Красная Армия начнет окончательно решать вопрос с Финляндией. В Выборге и окрестностях идут ожесточенные бои. Штурмовые группы азартно режутся с финскими егерями, перемалывая в уличных боях элиту белофинской армии. Осталось совсем немного – и вопрос Финляндии будет окончательно решен. Однако американцам пока об этом знать не надо…

16 января 1942 года, 10:55. Воздушное пространство над Финляндией, Хельсинки, высота 12.000 метров, самолет Ту-116, борт № 1 правительственного авиаотряда СССР. 
Супруга и единомышленница 32-го президента Соединенных Штатов Элеонора Рузвельт. 
Полтора часа назад мы вылетели с подмосковного аэродрома на личном самолете мистера Сталина – и вот мы уже в окрестностях Хельсинки на высоте в двенадцать тысяч метров. Скорость полета, как сказал стюард, четыреста восемьдесят миль в час. Под крылом самолета сплошной облачный покров, он укутывает Землю точно саван. Где-то там, далеко под нами, идут ожесточенные бои – русские солдаты, ломая сопротивление финской армии, берут штурмом одну укрепленную позицию за другой. Но здесь мы в безопасности. На такую высоту не добьет ни одна зенитная пушка и не поднимется ни один истребитель, не говоря уже о том, что ни один современный самолет не сможет догнать нас на такой скорости. Это летающее чудовище, огромное и роскошное как круизный лайнер, мистер Сталин купил в будущем, и там же его оборудовали на его вкус.
Мы с Гарри находимся в первом салоне для самых важных лиц, рассчитанном всего на четырех человек. Тут имеются мягкие диваны, обеденные столы с креслами и радиомузыкальный центр. В случае необходимости стюард принесет постельное белье, подушки и одеяла и, если позволит шум двигателей, можно попытаться подремать на диване. Второй салон попроще и предназначен для высокопоставленных чиновников, которых важные лица могут взять с собой в поездку; в третьем, у самого выхода, стоят ряды кресел для охранников и технических специалистов. Вход в пассажирский салон осуществляется через герметичный тамбур и опускаемый трап-люк в хвосте фюзеляжа. Всего же этот летательный аппарат рассчитан для перемещения на межконтинентальные дальности двадцати четырех пассажиров и четырехсот килограммов багажа. Настоящая летающая яхта миллиардера, отделанная кожей, блестящим никелем и красным деревом и напиханная хитрыми штучками из далекого будущего. Как оказалось, это был тот самый самолет, доставку которого в наш мир мы наблюдали в день нашего выезда…
Сейчас мне кажется, что это было очень и очень давно, почти в прошлой жизни, но если посмотреть на календарь, становится понятно, что с того дня прошло чуть больше месяца. В последние дни нашего пребывания в Москве будущего я буквально не находила себе места, задыхаясь атмосфере злобных миазмов, исходящих от Америки будущего. Казалось, моя страна, всегда видевшаяся мне уютным островком, подпала под власть темного демона. Что поделать – так уж устроен человек, что будущее своей страны он склонен представлять себе в самых радужных цветах… Так было до того, как я вообще узнала о пришельцах из России третьего тысячелетия. Я мечтала, что в моей Америке будет царить истинная свобода и демократия. Что же я увидела? Мои мечты предстали передо мной в виде чудовищной карикатуры. И это не было пропагандой России, ведь я читала именно американские газеты. Не сразу получилось вникнуть в происходящее; можно сказать, что поначалу до меня доходило поверхностно – мне был непривычен и часто непонятен язык газет будущего. Но когда все же мне удалось разобраться – я испытала потрясение. Я стала плохо спать: бывало, полночи я ворочалась в постели, а когда удавалось наконец забыться, монстры действительности вставали передо мной во всей своей красе… Во что превратилась моя страна?! Представшую картину я бы сочла гнусной пародией на Америку, если бы не знала, что все это правда. Торжествующее невежество, откровенно пропагандирующее самые разнообразные пороки, мутным потоком лилось на людей со страниц газет, с экранов телевизоров и из этого самого интернета – казалось, мириады мерзких, зловонных чертей намеренно запускают в головы людям, чтобы они мыслили не так, как им свойственно, а так, как угодно тому темному демону… Людей, в первую очередь европейцев и американцев, убеждали в том, что белое – это черное, а черное – это белое, что добро – это зло, а зло – это добро… О да, всю эту информацию я воспринимала настолько остро, что буквально начинала болеть от нее… Мисс Ида сказала, что это вполне естественно, так как у меня нет «иммунитета» – в отличие от обитателей этого мира, которые на протяжении всей сознательной жизни впитывают эту информацию небольшими порциями.
Поскольку вопрос однополых отношений всегда волновал меня, так как имел ко мне непосредственное отношение, то поначалу я особенно заостряла свой интерес именно на этой теме. Боже, разве могла я когда-либо подумать, что все будет ИМЕННО ТАК?! Я лишь хотела, чтобы «таких» людей не осуждали и не преследовали. Но чтобы гомосексуализм победно шествовал по улицам в виде отвратительных «парадов» – это было выше моего понимания. И на все это смотрели дети! Они смотрели и проникались убеждением, что быть «такими» – совершенно нормально, что можно выбрать себе ориентацию и даже пол, не заморачиваясь вопросом, для чего тебя создал Бог и в чем вообще смысл твоего существования. Институт традиционной семьи, похоже, потерял актуальность – теперь вполне можно было вступить в однополый брак… Да-да; поначалу, узнав об этом, я решила, что это шутка или я что-то не так поняла. Но Ида пояснила, что все так и есть, что это сейчас тоже одна из составляющих понятия о свободе…
Как же так? Как можно было допустить, чтобы представление о браке было столь извращено? Ведь это – прямой путь к вырождению! Где-то мне даже попалась фотография свадьбы двух мужчин – более мерзкого зрелища мне еще видеть не приходилось. После этого мне в кошмарах стала сниться бородатая невеста, и я долго не могла избавиться от этого наваждения…
Изучая этот вопрос с позиций «отсталого» для этого времени человека, я все время помнила, что я и сама «такая». Но приобретаемое знание меня отнюдь не утешало. Да, в моем времени мне приходилось стыдиться своей ориентации. Но провозглашать об этом открыто, как принято ЗДЕСЬ, я бы не стала ни за что! Личная жизнь человека должна быть укрыта от посторонних глаз. Кроме того, я категорически против однополых браков. Ведь они не приводят к рождению детей, а следовательно, не могут считаться ячейкой общества. По моему глубокому убеждению, может существовать только один официальный союз – между мужчиной и женщиной, все же остальное должно лежать за пределами семейных отношений. А то, что творится в двадцать первом веке – конечно же, результат многолетней пропаганды, которая стала возможна после того как сексуальные меньшинства заявили о своих правах, до того столь долго попираемых… Словом, тут имеет место наглядный пример того, как палка, перегнутая в одну сторону, с силой выгибается в другую – в тот момент, когда ее отпустили.
Кстати, я обнаружила, что здесь о моей личной жизни известно практически все. Я сама это выяснила при помощи интернета – уж поиском пользоваться не составляло для меня особого труда. Странно было читать о себе… Словно бы речь шла о другом человеке. Присутствовало и неприятное чувство, от которого более впечатлительный человек вполне мог свихнуться – нечто вроде раздвоения личности: я настоящая и я, описанная в найденных статьях… Там было много всего. Я будто бы увидела нашу с Фрэнки жизнь через увеличительное стекло. Что ж, вернувшись в свой мир, буду учитывать, что в будущем станет известен едва ли не каждый наш шаг… Да, это было похоже на перебирание грязного белья, и первой моей реакцией было возмущение и протест. Но мне пришлось сказать себе, что протестовать против того, что уже ЕСТЬ, бессмысленно. Так обстоят дела – и этого уже никто не в силах изменить… Впрочем, меня порадовало, что моя личность оставила в ТОЙ истории не самые плохие впечатления. Ну и уж конечно, я убедилась, что потомкам прекрасно известна моя половая ориентация. Правда, покоробили некоторые лишние подробности – такие, например, как имена моих подруг… Впрочем, сгорать от стыда я не собиралась. Тем более что никто здесь, за исключением очень узкого круга посвященных, не знал, кто я такая.
Разумеется, я видела и знала, что к вопросам гомосексуализма в России относятся совсем не так, как в Америке и в европейских странах. Главное, что здесь дело не дошло до откровенных безобразий, хотя многое изменилось в сторону терпимости. Словом, Россия, насколько я могла судить, была близка к золотой середине в этом смысле – и это мне очень импонировало на фоне всеобщего безумия.
Теперь следует осветить еще один важный момент, который не мог не взволновать меня. Если описать в двух словах, то выглядело это так: белых американцев убеждали в том, что они должны каждый день каяться за прошлые угнетения перед различными национальными меньшинствами, потомками африканских рабов или нелегально проникшими на американскую территорию мексиканцами. И это при том, что количество белых в Америке будущего постоянно уменьшается, а количество черных и латиносов растет. Дело дошло даже до того, что очередным президентом Соединенных Штатов стал самый настоящий чернокожий! Подумать только… Барак Хуссейн Обама – его имя, и избран он был от нашей с Фрэнки Демократической партии, которая по большей части и поддерживает все вышеуказанные безобразия. Все это наводит на мысли о худших временах поздней Римской империи, когда в Палатинском дворце сидели императоры-безумцы, вроде проклятого всеми богами Калигулы…
Но самый большой кошмар в Америке будущего заключался не в этом. Когда Фрэнки хотел нашей Америке большего величия, разве он думал, что самая большая демократия превратится во всемирного бандита, который повсюду устраивает войны, свергает законные правительства и разжигает смуты и мятежи, поддерживая самое гнусное отребье? В мире будущего уже не протолкнуться от наших сукиных сынов, которым позволено делать с населением своих стран все что угодно, лишь бы они поддерживали глобальное американское доминирование. На тех же, кто не желает покорно принимать эту политику, обрушиваются все силы ада. Против таких стран и их торговых партнеров вводят экономические санкции, американское правительство финансирует в них оппозиционные группы и вооружает против законной власти откровенных бандитов, а когда это не помогает, американская армия грозит им вооруженным вторжением. Нет ничего более страшного, чем американский полицейский, которого больше не сдерживают рамки закона и нормы морали, потому что законы себе он пишет сам, а на мораль ему наплевать.
Единственные страны, помимо Соединенных Штатов, которые там, в мире будущего, сохранили политическую самостоятельность – это Россия и Китай, и сам этот факт вызывает в американской правящей элите бешеную злобу. Тут между враждующими внутри Америки силами существует консенсус – любой ценой ослабить, растоптать, уничтожить непокорных. Столько злобы, сколько содержится в речах местных сенаторов и конгрессменов, направленных против России, не найти даже в человеконенавистнических выступлениях Адольфа Гитлера. И ведь дело не ограничивается речами. Точно так же, как и в отношении мелких стран, непокорных американскому диктату, против России вводятся экономические санкции и оказывается давление на ее торговых партнеров. Американский госдепартамент или сопутствующие ему политические организации финансируют в России оппозиционные движения, которые надеются внести смуту в умы русских. Получают поддержку и наши американские сукины сыны в странах, окружающих Россию по периметру границ. Не снижается и непосредственное военное давление, американские войска подтягиваются на базы в сопредельные страны.
И все это творит страна, чей государственный долг составляет двадцать триллионов долларов и ежегодно увеличивается на астрономическую сумму в один триллион! У меня даже волосы на голове начинают шевелиться, когда я представляю себе эту фантастическую сумму. Америка будущего живет не по средствам, и, как мне видится, единственный актив, обеспечивающий ее платежеспособность – это и есть то самое глобальное доминирование; отсюда и ее бешеная активность, и желание уничтожить своих конкурентов, ибо это хоть на некоторое время отодвинет неизбежный крах. Когда запас прочности местной американской экономики подойдет к концу, финал затмит собой черную пятницу двадцать девятого года – точно так же, как электрический прожектор затмевает свечу. Именно страх перед этой возможной катастрофой, как мне кажется, толкает местных американских политиков на все их безумства. Они боятся того, что натворили, и изо всех сил желают найти виноватых – но только так, чтобы это оказались не они. Во всех грядущих бедах должны быть виноваты русские, китайцы, северные корейцы, иранцы, венесуэльцы, кубинцы и сирийцы.
Теперь я понимаю слова большевистского вождя о том, что мы должны все увидеть все собственными глазами. Размышляя над тем, что происходит в будущем, я, кроме всего прочего, поняла, что наша Америка ступила на этот ужасный путь как раз в тот момент, когда Фрэнки спровоцировал японцев на то якобы вероломное нападение на Перл-Харбор. Одна война, которую мы считали и считаем справедливой и оборонительной, повлекла за собой целую серию войн, в которых Америка выступала исключительно как агрессор и палач свободы. После всего, что произошло в прошлом того мира будущего, для меня даже удивительно, что дядя Джо хотя бы с нами разговаривает – терпеливо, как с малыми детьми, а не гонит прочь будто прокаженных. Напротив, он считает вполне естественным то, что русские из будущего могли бы передать японцам некоторые общеизвестные в их мире сведения. Чем сильнее будет наше поражение, том больше мы будем нуждаться в помощи Советского Союза. Ведь все эти дальние и ближние периметры, которые строят японские адмиралы, захватывая острова в Тихом океане, могут быть легко прорваны, если наши тяжелые бомбардировщики появятся на аэродромах под Владивостоком и начнут один за другим разрушать японские города. Разумеется, это может случиться только в том случае, если это разрешат русские; и, напротив, если они заупрямятся, то война с Японией действительно затянется на долгие годы.
Еще меня удивляет, как русские из будущего относятся к тому, что творит вокруг них тамошняя Америка. Они не высказывают ненависти и за исключением некоторых политиков, которых сами русские считают отморозками, не сотрясаются в многочасовых патетических речах. Они воспринимают все невероятно спокойно, да только, понятное дело, любви к Америке действия тамошнего американского правительства отнюдь не добавляют. Русские всего лишь хотят, чтобы тамошняя Америка не вмешивалась в их дела, не решала бы за них, во что им верить, а во что нет, кому там быть президентом, кого выбрать в их Конгресс, именуемый Думой, и в Сенат, а также не пыталась бы всучить им те противоестественные ценности, которыми уже буквально провоняла сама Америка. Еще русские хотят, чтобы прекратили грозить им войной, и ради этого готовы на многое. Но не в виде капитуляции, как надеются некоторые, а в виде долгой и упорной борьбы, в которой они не намерены сдаваться.
Понятно и желание дяди Джо не допустить здесь повторения той истории. Так что нельзя исключать, что японцы получили информацию о ходе начала войны с его ведома и при полном его поощрении. Тогда даже я не знаю, что мы можем предложить ему за то, чтобы он изменил свое мнение. Понятно, конечно, что ход нашей войны уже довольно сильно отличается от того, что было изложено в их учебниках истории, которые быстро утрачивают свою актуальность. Но Гарри говорит, что нам нужен, действительно необходим, второй фронт русских армий, сражающийся с японцами в Манчжурии, так как в противном случае мы увязнем в этой войне на долгие годы. Однако большевистский вождь взамен на обещание помочь в недалеком будущем требует, чтобы Америка произвела такие политические преобразования, которые закрепили бы Новый Курс Фрэнки и сделали ли бы невозможным возвращение нашей страны к прежней политике. Требование вроде бы простое и понятное – но хватит ли у Фрэнки политического такта и влияния, чтобы добиться положительного результата? Лучше бы он его добился, потому что в противном случае нашей Америке грозят тяжелые испытания и повторение той истории…

17 января 1942 года, полдень. Финляндия, 45 километров к севернее Выборга, станция Лаппеэнранта. 
Маршал Финляндии Карл Густав Маннергейм 
Первое, что, должно быть, видят пилоты большевистских бомбардировщиков, подлетая к станции – это густой черный дым, сплошной пеленой поднимающийся над горящими угольными складами, скопившимися на станции эшелонами, аэродромным бензохранилищем и постройками обывателей. Трое суток не удается потушить пожары, хотя, казалось бы, все уже выгорело дотла, ведь налеты большевистской авиации и обстрелы неизвестным оружием следуют без перерыва. Волны краснозвездных самолетов в плотных формациях заходят в атаку на станцию и на аэродром с восточного направления, ориентируясь на ниточку железной дороги и шоссе – и сбрасывают бомбы, целясь по пламени пожаров, загоревшихся после предыдущих налетов.
То же творится и на станциях Тааветти и Иматра, расположенных в тридцати пяти километрах, соответственно, к западу и востоку от станции Лаппеэнранта. Но только на тех станциях легче. Там под удары красных бомбардировщиков попали только эшелоны с перебрасываемыми под Виипури воинскими контингентами, а Лаппеэнранта к моменту начала бомбежек оказалась битком набита гражданскими беженцами из Виипури. Эти люди, спасаясь от большевистского нашествия, на машинах или пешком бросились на север, так как дорога вдоль берега Финского залива была уже перерезана большевистскими лыжными батальонами, форсировавшими по узкую полоску горловины Выборгского залива по льду. Таким образом, к моменту, когда началась эвакуация, Виипури был охвачен противником с трех сторон, и у беженцев оставалась только одна дорога – в сторону Лаппеэнранты.
Если спуститься с сияющих голубых небес на грешную землю, то видно, что падающие с небес бомбы не разбирали, где солдаты, а где мирные гражданские, рискнувшие вернуться в свои дома после того, как финская армия освободила Виипури от большевиков. Первый удар пришелся по станции как раз тогда, когда беженцы ожидали на посадки в вагоны, которые должны были освободить солдаты выгружающихся в Лаппеэнранте маршевых подкреплений. Сначала раздались несколько сильнейших взрывов, разрушивших входные и выходные стрелки, водокачку, а также нанесшие большой урон скопившейся на станции живой силе (в том числе и расчетам зенитных орудий, не имевших никакого прикрытия сверху), а потом на кишащую людьми станцию волнами пошли большевистские бомбардировщики. Кто сказал, что германская армия полностью уничтожила советскую авиацию? Самолетов было много, очень много, и из-под их крыльев, украшенных пятиконечными красными звездами, на головы скопившихся на Лаппеэнранте финских солдат и гражданских посыпались тысячи мелких осколочных и зажигательных бомб. Говорят, что это было страшнее самого ада – своего рода рукотворный последний день Помпеи.
Если до этого была хотя бы возможность если не удержать сам Виипури, вдребезги разносимый большевистской осадной артиллерией, то хотя бы сохранить для финской армии коридор в Карелию южнее озера Сайма с железной и шоссейной дорогой, то после той бомбежки все эти надежды пали в прах. Когда Маннергейм узнал, что произошло на Лаппеэнранте утром пятнадцатого января, ему сразу стало понятно, что, воспользовавшись затишьем на германском фронте, Сталин бросил против маленькой Финляндии все свои лучшие ударные части и резервы – с желанием раз и навсегда раздавить непокорную республику Суоми. На настойчивые просьбы к германскому командованию оказать хоть какую-то помощь и начать против большевиков наступление на любом участке фронта последовал ответ, что вермахт истощен и обескровлен предшествующими боями, а неподготовленное наступление не обернется ничем, кроме не нужной никому напрасной гибели немецких солдат.
Получив такой обескураживающий ответ, Маннергейм бросил все, в том числе и истерящего президента Рюти (главного сторонника развязывания войны-продолжения) и лично выехал на фронт, чтобы, если даже не получится спасти хоть что-то, то хотя бы погибнуть вместе со своими солдатами. А то глупо сидеть в своем особняке в Хельсинки и наблюдать, как все разваливается буквально на глазах.
Он успел к шапочному разбору. Большевика как раз выпихнули остатки финских частей за пределы городской черты Виипури и взяли оперативную паузу на перегруппировку. Маннергейм прекрасно представлял себе, что там происходит. Потрепанные и понесшие потери во время штурма части отводятся в тыл на пополнение, а вместо них в первую линию выдвигаются свежие, еще ни разу не бывшие в боях дивизии. Попытка флангового контрудара под Вуосалми, предпринятая двое суток назад Вторым армейским корпусом по приказу нового командующего Харальда Эквиста, закончилась позорнейшей неудачей.
Единственная механизированная часть финской армии, легкая танковая бригада, поставленная на острие того контрудара, погибла, едва войдя в соприкосновение с боевыми порядками большевиков. Трофейные легкие танки Т-26 вспыхивали не только от огня штатных противотанковых «сорокапяток», но и от выстрелов тяжелых противотанковых ружей, в последнее время широко распространившихся в стрелковых подразделениях РККА, а также от огня крупнокалиберных зенитных пулеметов, которые командиры большевиков тоже выставили в пехотную цепь по причине отсутствия у Финляндии сколь-нибудь значимых ВВС. В результате атака следующей за танками 2-й пехотной дивизии захлебнулась – и солдаты отступили, напоровшись на плотный пулеметный огонь. Впрочем, и сам генерал Эквист ненадолго пережил этот конфуз. Уже на следующий день большевики пристукнули свеженазначенного командующего Карельской Армией вместе со всем его штабом примерно тем же методом, что и его предшественника. Четыре сильных взрыва и несколько домов в Иматре, в которых располагался новонабранный штаб Карельской армии, просто перестали существовать вместе с большинством своих обитателей.
Дальнейшие действия красных, оттеснивших финские части за Вуоксу и начавших обустраивать по ее берегу полевой оборонительный рубеж, показали финскому командованию, что все свои ресурсы большевики вкладывают именно в рассекающий удар на Лаппеэнранту, на флангах прорыва, ограничиваясь обороной естественного рубежа. Если у них это получится, то в логистическом окружении (то есть будучи отрезанными от нормального снабжения) окажутся семь дивизий и две егерских бригады, второго, шестого и седьмого армейских корпусов. Да и сейчас положение этих войск было далеко не блестящим. Железнодорожные перевозки были фактически парализованы бомбовыми ударами, и вся транспортная нагрузка легла на шоссейные дороги, которые продолжали действовать несмотря на то, что над ними весь короткий зимний световой день неотрывно висели переделанные в штурмовики большевистские бипланы И-153, ведущие охоту за каждой машиной и каждым пешеходом. Движение по дорогам возобновлялось только ночью, но этого было смертельно мало.
Арифметика тут простая. Товарные двухосные вагоны дореволюционного образца, в основном использовавшиеся на финских железных дорогах (отрыжка имперского прошлого) имеют грузоподъемность в восемнадцать тонн; и таких вагонов в грузовом составе было от тридцати до сорока пяти. Один грузовик имеет среднюю грузоподъемность в полторы тонны; итого – перемножаем все между собой и получаем, что в среднем один эшелон с армейскими грузами можно заменить четырьмя с половиной сотнями грузовиков, которые к тому же будут перемещаться с гораздо меньшей скоростью, чем поезд, тридцать километров в час вместо сорока… В случае же если Красная армия все же перережет магистральное шоссе, ведущее в тылы финской Карельской армии, то плечо доставки по проселочным дорогам через центральную Финляндию в объезд озера Сайма увеличится с пятисот до шестисот пятидесяти километров, а средняя скорость движения автомашин упадет еще больше. Но это, скорее всего, не будет иметь уже никакого значения, потому что в финской армии на начало войны имелось всего четыреста восемьдесят грузовиков, и их количество в ходе боевых действий неуклонно уменьшалось.
Именно это обстоятельства заставляло маршала Маннергейма думать, что если в ближайшее время не удастся восстановить железнодорожное сообщение, то коллапс снабжения Карельской армии неизбежен. Кроме всего прочего, получится, что прорвавшаяся группировка большевиков окажется между главными силами финской армии и Хельсинки, который обороняют весьма незначительные силы. При этом от удара в спину со стороны Карельской армии их будет прикрывать естественный рубеж реки Вуоксы. В такой ситуации единственным разумным решением выглядит вывод Карельской армии через центральную Финляндию в район Хельсинки – для того чтобы защитить столицу от вражеского нашествия. А это шестьсот пятьдесят километров пешего марша по дорогам в тридцатиградусный мороз, и больше половины дорог являются заснеженными проселками в лесной чаще. Арифметически, если войска выступят немедленно, то головные подразделения вступят в Хельсинки «всего-то» через месяц, а еще через две-три недели туда подтянется хвост колонны. Но это только арифметически. Перемещения больших масс войск пешим порядком в пределах досягаемости авиации противника при затрудненном снабжении и недостатке по пути удобных мест для ночевок в зимнее время года может привести к потерям от шестидесяти до восьмидесяти процентов личного состава. И это не говоря уже о том, что к тому времени Хельсинки может быть уже захвачен большевиками, которые в последнее время в своих действиях проявляют необычайную прыть.
Поэтому необходимо любой ценой сохранить для финской армии коридор Тааветти – Лаппеэнранта – Иматра, а иначе можно будет сразу складывать лапки и с честью идти на дно. А по-другому никак, потому что ситуация получится примерно такая же, как и у французов в сороковом году после успеха германского плана «Гельб». Снимать с фронта части Карельской оперативной группы и экстренно отправлять их под Виипури следовало начать еще тогда, когда стало ясно, что большевики прорвали фронт у станции Териоки. Но этому помешала утрата управления Карельской армией в целом после гибели в самом начале вражеского наступления командующего вместе со всем штабом. Такой приказ был отдан только двенадцатого января, а даже с учетом частичной переброски войск по железной дороге для этого требуется не менее восьми-десяти дней. Ему, Маннергейму даже сложно представить, что будет, если большевики уже завтра закончат свою перегруппировку и ударят на север всей мощью своего кулака. Ведь между их передовыми позициями под Виипури и Лаппеэнрантой – всего шестьдесят километров по дорогам и совсем небольшое количество усталых и потрепанных финских войск. Нет, он не вынесет позора поражения, а потому останется здесь – чтобы, если получится, спасти ситуацию, а если нет, то для того, чтобы героически погибнуть с оружием в руках и не видеть, как рушится независимая Финляндия, любимое детище второй половины его жизни…

18 января 1942 года, 11:55. США, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет. 
Присутствуют: 
Президент Соединенных Штатов Америки – Франклин Делано Рузвельт;
Вице-президент – Генри Уоллес;
Госсекретарь – Корделл Халл;
Генеральный прокурор – Фрэнсис Биддл;
Специальный помощник президента Рузвельта – Гарри Гопкинс.
Когда пожилой слуга-филиппинец ввез кресло каталку с американским президентом к ожидающим его соратникам, тот был мрачнее грозовой тучи. Впрочем, такой же мрачный вид был и у его специального представителя Гарри Гопкинса. Все прочие пока не понимали, кого сегодня хоронят, но сделали приличествующий случаю скорбный и серьезный вид.
– Итак, джентльмены, – сказал Рузвельт, даже не подозревая, что произносит фразу, набившую оскомину миллионам советских и российских школьников, – должен сообщить вам пренеприятное известие. Дядя Джо неожиданно заартачился и не стал давать нам никаких обещаний относительно подключения к нашей борьбе с Японией – точнее, он обставил свою помощь некоторыми условиями, которые мы должны выполнить, прежде чем русские хотя бы подумают о том, чтобы объявить джапам войну. Но не это самое тяжкое в нашем положении… Все мы, тут присутствующие, видим будущее нашей страны в создание такой демократической политической системы, которая обеспечивала бы Соединенным Штатам процветание, а американским гражданам счастливую, добродетельную и благополучную жизнь. Но, как оказалось, будущее нашей Америки совсем не такое. Заглянув за барьер времени, вместо доброго дядюшки направляющего народы к лучшей жизни, мы увидели злобного тирана, преисполненного всяческих пороков и творящего беззакония и убийства. Америка будущего – самая богатая страна мира, но ее государственный долг превышает двадцать триллионов долларов, а треть ее граждан едва сводит концы с концами. Центр американской автопромышленности Детройт лежит в руинах, как будто по нему прокатилась война, зато миллиарды долларов тратятся на то, чтобы устраивать мятежи в других странах и свергать законные правительства.
И вот самое главное, из-за чего дядя Джо начал задавать нам неприятные вопросы. Та Америка будущего смертельно враждует с союзной ему Россией, причем мой специальный представитель Гарри Гопкинс и супруга миссис Элеонора Рузвельт, прожившие в том мире почти месяц, утверждают, что больше всего нам в мире будущего близка как раз Россия, а та Америка выглядит как настоящее порождение дьявола. Именно в связи с этим у дядюшки Джо возникли некоторые пожелания, исполнение которых он связывает с нашим возможным будущим сотрудничеством. Прежде чем дядя Джо принципиально рассмотрит вопрос о вступлении Советского Союза в войну с Японией после завершения им Европейской кампании, он желает, чтобы мы гарантировали, что Новый Курс – это навсегда, а не только до тех пор, пока жив президент Рузвельт. Помимо этого, он хочет закрепления союзнических, равноправных и доверительных отношений, а также гарантий того, что американская вооруженная мощь никогда не станет угрожать Советскому Союзу или России… И вы ошибаетесь, если думаете, что речь идет только о подписании соответствующих договоров. Хотя и это тоже непросто, потому что некоторые пожелания дяди Джо прямо противоречат Атлантической хартии. Нет. Дядя Джо хочет, чтобы мы физически сделали невозможной реставрацию прежних порядков, отстранили от власти и лишили капиталов тех людей, которые могут использовать свое влияние для восстановления прежних порядков, свойственных нецивилизованному дикому капитализму.
Собственно, в последнее время я нередко задумывался о том, что политических прав, гарантированных Конституцией и первым «Биллем о правах», оказалось недостаточно, чтобы уверить нас в равенстве в погоне за счастьем. Следовательно, необходимо объявить новый «экономический билль о правах», который гарантировал бы американцам право на полезную и оплачиваемую работу в промышленности, торговле, сельском хозяйстве, в шахтах Нации; право на достойную заработную плату, обеспечивающую хорошее питание, одежду, отдых; право каждого фермера выращивать и продавать свой урожай, что позволит обеспечить его семье достойную жизнь; право на защиту каждого предпринимателя от недобросовестной конкуренции и господства монополий; право каждой семьи на достойное жильё; право на качественное медицинское обслуживание; право на достаточную экономическую защиту в старости, при болезни, несчастном случае, безработице; право на хорошее образование…
Немного помолчав, президент Рузвельт добавил:
– Во всем этом нет ничего сверхъестественного – просто меры для того, чтобы американцы были счастливы и благополучны. Так вот: я узнал, что там, в будущем, я представил такой Билль в Конгресс, и тот его отверг. А еще через несколько лет, уже после моей смерти, нашу страну поразила ужасная болезнь всеобщего доносительства, злобы и подозрительности, направленная на людей левых взглядов – таких как мистер Уоллес или мистер Гопкинс. И тот же Конгресс, который отверг предложенный мной билль об экономических правах, с одобрительным улюлюканьем отнесся к кампании травли и запугивания людей левых взглядов. У меня в голове не укладывается, что всего через десять лет в моей стране будут жечь книги и преследовать людей за политическое инакомыслие… Да, все это начал один злобный безумец, популярный адвокат, за счет своего пыла и красноречия заполучивший место сенатора, но раз эта инициатива была широко подхвачена по всей стране, значит, она соответствовала интересам каких-то могущественных людей и задевала в душах американцев какие-то низменные инстинктивные нотки… Теперь вы понимаете, что так встревожило дядю Джо, и почему он поставил отношения между нашими странами на грань разрыва, лишь бы выяснить этот вопрос.
После этих слов президента наступила тишина, потом Гарри Гопкинс, не поднимая глаз, глухо сказал:
– Мы тут все нужны настоящим хозяевам Америки только до тех пор, пока не побеждены Германия и Япония. Потом мавр сделает свое дело и мавру придет пора уходить. Кто-то из нас весьма вовремя умрет, другие будут отодвинуты от большой политики и смогут только с завистью и тоской взирать на то, как люди, не стоящие вовсе ничего, будут ломать то, что мы строили десятилетиями. Мы сделали Америку великой, но после нас придут люди, которые измажут это величие калом и кровью, превратив американцев в нацию убийц. Точнее, эти люди уже среди нас, и они только ждут момента, чтобы перехватить у нас вожжи…
Рузвельт вздохнул:
– Гарри имеет в виду банкиров, – сказал он, – которые поддержали нас потому, что привычными методами Америку нельзя было вывести из рецессии, процесс которой был самоподдерживающимся, и только разорвав замкнутый круг, можно было добиться успеха. Правые идеи при этом не работали, и дело шло к социальной революции, примерно такой как в России, или жесточайшей диктатуре – примерно такой как в Германии. Мы с вами, друзья, сумели избежать и того и другого, поставив нашу страну на путь процветания и всеобщего благоденствия. К этому банкиры отнеслись вполне положительно, потому что это увеличивало их прибыль, но у них есть свой взгляд на то, как надо использовать достигнутое величие, и в этих планах совсем нет места для рядовых американцев. То есть эти места есть, но они отнюдь не почетные. Теперь, наша с вами задача – избавить нашу страну от влияния этих людей. Или мы это сделаем, или нас похоронят в одной могиле вместе с нашими идеями.
– Э-э-э, мистер Президент, – сказал госсекретарь Корделл Халл, – а как вы собираетесь избавлять страну от влияния банковских кланов, если эти люди контролируют Конгресс, через который должны проходить все законы?
– Значит, – горько усмехнулся Рузвельт, – нам нужна диктатура. Разумеется, не такая как у дяди Джо, и не такая как у этого вонючего бабуина Гитлера; мягкая демократическая диктатура законно избранного президента, руководящего великой страной, сражающейся с жестоким врагом. При этом мы должны иметь возможность предпринимать не самые популярные, то есть жесткие, действия, чтобы достичь победы в этой войне. И никто не должен знать, что мы сражаемся не только с джапами или гуннами, но и с внутренним врагом за будущее нашей прекрасной страны, которая непременно должна стать великой. Кстати, если искать повод объявить кое-кого вне закона, то стоит заметить, что у некоторых наших банков и корпораций есть собственность в Третьем Рейхе, и эта собственность выпускает отнюдь не конфеты или воздушные безе, а производит оружие, из которого гунны убивают наших союзников – англичан и русских. Причем приобретение этих активов произошло уже после прихода Гитлера к власти, а следовательно, люди вполне понимали, что творят. Мистер Биддл, будьте добры, как генеральный прокурор возьмите этот вопрос на заметку… А теперь, джентльмены, я попрошу остаться мистера Уоллеса, а остальные могут быть свободны – чтобы обдумать все то, что было сказано здесь и сейчас.

десять минут спустя. Там же, в Овальном кабинете Белого Дома. 
Присутствуют: 
Президент Соединенных Штатов Америки – Франклин Делано Рузвельт;
Вице-президент – Генри Уоллес.
– Итак, мой дорогой Генри, – сказал Рузвельт, когда прочие участники совещания вышли, – теперь вы в курсе, насколько серьезна ситуация. Но не все еще потеряно. У нас с вами есть еще и ресурсы, и влияние для того, чтобы побороться за будущее нашей Америки. А вот сейчас я вам скажу то, о чем не хотел говорить при посторонних, даже в присутствии Гарри Гопкинса. Главное звено в этой борьбе, мой дорогой Гарри, это как раз вы. Пока вы мой вице-президент, дядя Джо может быть спокоен за наш политический курс, да и наши недоброжелатели ни за что не возьмутся за устранение президента Франклина Рузвельта, ибо вы, дорогой Генри, в качестве президента для них еще страшнее, чем я.
– Мистер президент, – возмущенно вскричал Уоллес, – неужели вы думаете, что кто-то осмелится покуситься на вашу жизнь?
– Там, в том мире, Генри, – ответил Рузвельт, – я умер подозрительно вовремя, за пару месяцев до победы над Германией и за полгода до краха Японии. То есть как раз в тот момент, когда ничего уже не могло измениться перед тем, как победители должны были делить мир. В триумвирате Соединенных Штатов, Великобритании и Советской России я был скорее близок к дяде Джо, чем к Черчиллю. Да я и сейчас это чувствую. Британия, мой дорогой Генри, это прошлое нашего мира, а Советская Россия и Соединенные Штаты – его будущее. Я-то думал, что самой сложной задачей окажется приручить русского тигра, а оказалось, что самое главное – это не дать изжалить себя медноголовым змеям.
– Мистер президент, – спросил Уоллес, – вы имеете в виду аналогию с убийством президента Линкольна?
– Именно так, – утвердительно кивнул Рузвельт, – тогда Америка тоже сражалась за благое дело против рабства и угнетения. Но как раз в тот момент, когда победа была уже достигнута и победителям предстояло делить пирог, к Линкольну допускают убийцу, который делает свое черное дело. В результате Реконструкция в южных штатах проводилась в донельзя уродливой форме, а многие причастные к тому процессу сенаторы и конгрессмены обогатились просто в невиданных размерах. Кстати, судьба вице-президента Джонсона, который после смерти Линкольна стал президентом, может служить неким ознаменованием вашей судьбы. Он тоже был крайне неудобным наследником покойного Линкольна, не обладая ни его авторитетом, ни его харизмой, но при этом очень мягко относился к побежденным южанам – и поэтому его травили и Сенат, и Палата Представителей, грозили импичментом и судебным преследованием; да только ему как-то удалось избежать худшего. Мне ведь тоже не нравятся идеи мистера Моргентау и стоящих за ним еврейских кругов превратить Германию в выжженное и вытоптанное место, на котором не могла бы расти трава. На самом деле я знаю, откуда исходят подобные идеи, полные древней библейской мстительности, и думаю, что попытка из реализации не принесет нам ничего, кроме проблем. И там, в другой истории, план Моргентау был быстро заменен прямо противоположным планом Маршалла, ибо в условиях начавшейся конфронтации с Советами нищая и униженная Европа упала бы в руки коммунистов как переспелый плод.
– Мистер президент, – озадаченно спросил Уоллес, – я не понимаю, зачем вообще нужно было конфликтовать с Советами, ведь, насколько я понимаю, это был наш союзник, вместе с которым мы выиграли тяжелейшую войну?
– Вы наивный парень из Айовы, Генри, – вздохнул Рузвельт, – с точки зрения прикладной политики, после победы в войне наступает время делить добычу, и если победителей больше чем один, то с этим могут возникнуть проблемы. Тем более что наши финансисты и торгово-промышленные круги как огня чураются левых идей, а Советская Россия, набравшая в войне невероятную мощь, представлялась им тогда экзистенциальной угрозой американскому образу жизни. Линия соприкосновения американских и советских войск проходила через центр Европы, а нашим политиканам и генералам хотелось запихнуть большевиков за их довоенную границу, а то и вовсе трансформировать таким образом, чтобы они перестали представлять эту угрозу, а на самом деле не мешали установлению того, что позже назовут глобальным доминированием. То, что за этим последовало, позже назовут «холодной войной». Странное состояние враждебности, угроз и страха – притом, что у русских сил было вчетверо меньше, чем у нас; но, несмотря на это, они сумели продержаться целых сорок пять лет, и продержались бы и дольше, если бы не интеллектуальная и моральная деградация их руководства…
Рузвельт махнул рукой.
– Впрочем, – с досадой сказал он, – последующие за началом конфронтации послевоенные события сейчас уже не так важны, потому что история уже свернула в другую колею. Дядя Джо нашел себе союзника, который решит его основные проблемы, и потому не особо нуждается в нашей помощи. А вот мы в нем нуждаемся: воевать с джапами через океан – не самая простая задача, и гораздо лучше было бы, если бы Красная Армия тоже поучаствовала в этой войне. Насколько я помню, у русских к узкоглазым старые счеты; надеюсь, что дядя Джо не откажется их как следует вздуть, отомстив за все что было и чего не было. Сейчас важно, что я сам собираюсь поступить с дядей Джо честно, и не буду пытаться отбирать у его страны честно завоеванные территории. Тем более что в Европе мы как раз вне игры. Этот бесноватый пожиратель шоколада, который мнит себя великим стратегом, просто не отважился объявить войну еще и нам, когда на Восточном фронте каждый день его просто поджаривают заживо. А может, это и к лучшему. Если мы не участвуем в европейской войне, то не сможем поддаться на британские интриги и войти в конфронтацию с русскими.
– Мистер президент, – сказал Уоллес, – но ведь тогда в конфликт с Советами ввяжется Черчилль, который обязательно попросит у вас помощи.
– Я уже сказал, Генри, – довольно резко ответил Рузвельт, – что Черчилль – это прошлое Европы, жирное, неповоротливое и насквозь лживое, не разбирающееся в том, что оно творит. Если он сам влезет в конфликт с дядей Джо, то причем тут Америка? Мы помогаем только странам, которые подверглись агрессии, а не наоборот. В конце концов, британцам необходимо понять, что договариваться с русскими о разделе сфер влияния они должны сами, как и брать на себя риск того, что такого соглашения достичь не удастся. Черчилль должен зарубить себе на носу, что ни один американский солдат не будет воевать за чисто британские интересы. Это исключено. Армии большевиков нам нужны для того, чтобы помочь сокрушить джапов, а не в качестве противника в следующей схватке за мировое господство… К тому же слишком много могущества – это тоже плохо. История из будущего гласит, что, достигнув искомого глобального доминирования, Америка получила деградацию экономики и политики и полностью разложилась в течение каких-то двадцати лет. Всегда должен быть кто-то, кто будет держать Америку в тонусе, а иначе она ожиреет, ослабнет и погибнет от самодовольства, вызванного чувством собственной исключительности.
Произнеся эти слова, Рузвельт нарочито сделал паузу, будто давая собеседнику время, чтобы вникнуть в их смысл.
– В общем, так, Генри, – наконец сказал он, – тебе, как своему вице-президенту, я хочу поручить очень важное задание. Сейчас в нашем национальном аэропорту в Вашингтоне стоит огромный самолет русских из будущего, переделанный из тяжелого бомбардировщика, который прилетел сюда из Москвы без единой промежуточной посадки. Да ты, наверное, слышал. О нем писали все газеты, и теперь посмотреть на это летающее чудо света сбежалась, кажется, половина Америки. Русские, не будь дураки, поставили ящики для пожертвований и продают билеты на экскурсии, объявив, что вся выручка пойдет в фонд их обороны, на борьбу с плохим парнем Гитлером. Это сработало, и теперь народ валит туда гурьбой. Так вот – этот самолет пробудет здесь еще пару дней, а потом улетит обратно, и ты улетишь в Москву вместе с ним. Твоей задачей будет отвезти дядя Джо мое послание с просьбой, чтобы он написал для тебя рекомендательное письмо к русским из будущего, а потом ты отправишься в двадцать первый век и доделаешь то, что не удалось Гарри Гопкинсу из-за его полуофициального статуса… Одним словом, мне необходим компромат с того конца времени на всех наших деятелей, на кого у тамошних русских имеется соответствующая информация. Чем больше, тем лучше. Сейчас, когда специальная следственная комиссия принялась трясти Киммеля, как он мог допустить такое катастрофическое начало войны, нам необходимо связать этого подонка с теми, кто напрямую получил наибольшую выгоду от гибели тысяч американских военных моряков. У мистера Биддла должен быть материал на всех этих субчиков до единого, чтобы американский народ зашелся в приступе справедливого негодования, а мы могли устроить большой судебный процесс, который очистит нашу страну от скверны, а виновных отправит на электрический стул. И вот тогда мы посмотрим, кто кого сведет в могилу, отравит или отдаст под суд. Впрочем, все это лирика. Работайте, Генри, работайте – и Америка вас не забудет.

19 января 1942 года, 20:55. Эстонская ССР, полуостров Виймси, рыбацкая деревня Рохунееме в 14-ти километрах к северу от Таллина. 
С черного, как сам мрак, неба тихо идет реденький снежок. В безлунную ночь и в ясную погоду на вытянутой перед собой руке не увидать кончиков пальцев. А тут еще и облачность и снегопад, и мороз около двадцати пяти градусов. В такую погоду хороший хозяин не выгонит из дому даже дурного пса, ибо уже в десяти шагах от дверей начинается непроглядный мрак. Но именно в эту ночь советское командование решило провести операцию «Пегас», которой предстояло завершить как четвертую и последнюю советско-финскую войну, так и историю существования независимой Финляндии. Поигрались в самостийность – и хватит. Для этого 8-я армия, месяц назад выведенная из боев в район Таллина, была пополнена личным составом до достижения ее частями и соединениями штатной численности, а также усилена отдельными лыжными батальонами и спецчастями.
На 19 января 1942 года в состав армии входили: 10-я, 11 и 86-я стрелковые дивизии РККА, 1-я стрелковая дивизия НКВД, 1-я саперно-штурмовая бригада особого назначения, 59-й, 273-й и 274-й отдельные лыжные батальоны. Приданная армии артиллерия включала в себя: 519-й и 101-й гаубичные артполки РВГК (по двадцать четыре 152-мм пушки-гаубицы МЛ-20), 6-й и 7-й артполки ПТО (по двадцать четыре 76-мм пушки ЗИС-3), 20-й отдельный минометный батальон (сорок восемь 120-мм минометов обр. 1939 года), а также 20-й, 39-й, 133-й отдельные зенитно-артиллерийские дивизионы (по двенадцать 37-мм зенитных пушек и двенадцать 12,7-мм зенитных пулеметов ДШК). Для зимы сорок первого-сорок второго годов – мощь, внушающая почтение. Командовал 8-й армией генерал-майор Андрей Леонидович Бондарев, обладающий множеством положительных качеств, в том числе живым, беспокойным умом, а также легким, неунывающим характером и способностью с иронией относиться к самым тяжелым ситуациям. Подчиненных своих генерал Бондарев привык ценить не по званиям и регалиям, а по способностям и заслугам. Подтянутый, собранный, быстрый в движениях, он располагал к себе с первого взгляда, умел глубоко вникать в любое дело и решал все вопросы без оглядки на инстанции – и именно поэтому был выбран для разрешения задачи немалой сложности, требующей не только недюжинного ума, но и определенной смелости в решениях.
После того как армия была выведена в резерв Прибалтийского фронта и начала пополняться личным составом за счет маршевых батальонов, командующий приказал не расслабляться, а вместо того усилить боевую подготовку, особенно с новым пополнением, еще не участвовавшим в боях. Война только началась, и выведенную в резерв армию в любой момент могли бросить обратно в бой. Особенно это чувство у генерала Бондарева укрепилось после того, как армию дополнительно усилили вторым гаубичным артполком, саперно-штурмовой бригадой, минометным батальоном, двумя противотанковыми артполками, и двумя дополнительными зенитными дивизионами, а также стали насыщать ее части автотранспортом и гусеничными тягачами для артиллерии. Большая часть получаемой техники была доставлена с другой стороны тоннеля времени, соединяющего СССР и Россию будущего. Но артиллеристы, изголодавшиеся по хорошей технике, наконец-то получившие мощные, компактные и надежные тягачи и грузовики, на происхождение ее отнюдь не жаловались.
При этом на вооружении приданных армии противотанковых артполков стояли не легкие сорокапятки и не тяжелые и неповоротливые зенитные орудия 52-К, в первой фазе войны снимаемые из войск ПВО, а самые современные, только что с завода, грабинские ЗИС-3, по дальности и точности огня превосходящие знаменитые «трехдюймовки» начала века, а по мобильности не уступающие им. Если у противника нет танков, то при наличии осколочно-фугасных снарядов в боекомплекте эти универсальные пушки вполне могут использоваться и для огневой поддержки пехоты. Их, собственно, и направляли таким образом, чтобы половина пошла в армейскую, а половина в противотанковую артиллерию, где они были на своем месте вплоть до того момента, как у немцев стали появляться танки с толщиной брони более ста миллиметров. Но это уже совсем другая история из совсем другого мира… Уж тут-то Третий Рейх до «Тигров» и «Пантер» банально не доживет.
Первыми на лед Финского залива сошли несколько МТЛБ из будущего, оснащенных бульдозерными отвалами. Двигаясь клином на скорости около десяти километров в час, они расчищали от снега и утрамбовывали ледовую дорогу. На командирской машине каравана разграждения стояла радионавигационная система, принимавший сигналы передатчиков, установленных на западной оконечности полуострова Ханко и в районе поселка Азери на побережье Финского залива, неподалеку от Кохтла-Ярве. Благодаря этому устройству, несмотря на зимнюю непроглядную ночь, штурман каравана точно знал свое местоположение и курс на главную цель похода – Хельсинки. Следом за караваном разграждения на лед пошли лыжные батальоны в белых масхалатах, за ними саперно-штурмовая бригада, посаженная на машины, и 20-й зенитный дивизион, потом 6-й пушечный артполк ПТО… а позади уже теснились, выстраиваясь в колонны, стрелковые дивизии и средства поддержки. Последними на лед должны были сойти гаубичные полки РВГК.
Самое непосредственное внимание уделялось секретности проводимой операции. Об истинной цели в командовании армии знали только два человека: сам командующий армией и его начальник штаба генерал-майор Петр Иванович Кокорев. Остальным офицерам и солдатам сообщили, что армию готовят к прорыву обороны окруженных под Пярну немецких войск и штурму этого вражеского оплота. И больше ничего. А ведь сочувствовавших делу финской независимости в Эстонии было предостаточно и новости с другой стороны Финского залива в Хельсинки узнавали достаточно быстро; но того, что не знаешь, врагу никак не выдашь, и поэтому операция «Пегас» оказалась полной неожиданностью для Финляндии, с волнением ожидавшей новостей из-под Виипури. Собственно, в тот момент, когда советские войска сошли на лед, в Хельсинки даже не подозревали о нависшей над ними угрозе. А дальше войскам предстоял один форсированный переход в семьдесят километров – то есть на пределе возможности; а в конце его – бой за овладение вражеской столицей.
Но первой здесь должна была стать отнюдь не восьмая армия. Эта честь выпала десантно-штурмовому корпусу особого назначения, командовал которым генерал-майор Иван Черняховский, всего лишь полгода назад носивший звание подполковника. И это звание, и эта должность, и это сверхответственное задание были даны ему своего рода авансом как будущему маршалу Победы. И Черняховский не подвел. По оценкам инструкторов-консультантов из экспедиционного корпуса, а также командиров из числа добровольцев-отпускников, корпус был вполне готов к выполнению поставленной задачи. Двенадцать тысяч бойцов и командиров воздушного десанта и морской пехоты планировалось закинуть «на ту сторону» с помощью десантных планеров, а также нескольких рейсов, предоставленных экспедиционным корпусом транспортных вертолетов и судов на воздушной подушке. При этом график высадки десантов был рассчитан таким образом, чтобы всего на час-полтора опередить подход авангардов 8-й армии, форсирующей Финский залив по льду. И ведь что характерно – звания у Черняховского и Бондарева одинаковые, армия больше корпуса, но именно командарм должен был поступить в подчинение комкора, а не наоборот. Именно Черняховский отвечал за конечный результат операции – захват вражеской столицы и вывод из игры финского правительства и армейского командования.

20 января 1942 года, 08:55. Финляндия, Хельсинки 
Едва над древним Гельсингфорсом занялись первые проблески рассвета, как в городе, совершенно внезапно, без всякого объявления воздушной тревоги, прозвучало несколько сильных взрывов. Это ракеты Точка-У поразили военное министерство на Казарменной площади, а также другие объекты, имеющие значение для обороны города, в том числе и телефонную станцию. В результате всем важным лицам Финской республики, в том случае если бы они смогли найти силы и решимость для отпора, потребовалось бы общаться между собой при помощи курьеров. А минуту или две спустя прозвучал взрыв такой силы, что почти во всех домах Хельсинки со звоном вылетели стекла (и это в тридцатиградусный мороз), а еще через какое-то время с неба пошел дождь из каменных обломков, как во время извержения вулкана. А во всем Хельсинки большая часть крыш крыта тяжелой и хрупкой черепицей…
Самые любопытные, выглянув в окна, одномоментно лишившиеся стекол, увидели, как над крепостью Суоменлинна поднимается гигантское грибовидное серое облако. Нет, это не было применение запрещенного ядерного оружия, все было проще и банальней – несколько ракет были наведены на форт на Инженерном острове, в котором еще с царских времен хранились огромные запасы минного пироксилина и прочей взрывчатой дряни, и вот одна из этих ракет достигла цели. В результате половина гарнизона крепости погибла сразу, другая была ранена или контужена, береговые батареи были частично или полностью нейтрализованы, а силу прогремевшего взрыва следовало исчислять в килотоннах. Отсюда – и выбитые во всем городе стекла и дождь из камней, в который превратился минный форт на Инженерном острове.
Но это было еще не самое страшное. Как только стихло эхо взрыва, а с небес отпадали последние камни, издалека, с южной стороны, стало доноситься усиливающееся гудение сотен авиационных моторов. Изрядно контуженные и дезориентированные зенитчики бросились к орудиям, полные стремления поквитаться за непонятное нападение, но большевистские бомбардировщики не стали приближаться к городу и, злобно жужжа, повернули обратно. На самом деле на этот раз самолеты Пе-2, ПС-84 и Ил-4 выступали в качестве буксировщиков десантных планеров. Как только крылатый груз отцеплялся и переходил к самостоятельному полету, бомбардировщики разворачивались и брали курс на родные аэродромы, а планеры, серые на фоне серого утреннего неба, продолжали бесшумно скользить по направлению к своим целям. Впрочем, финским зенитчикам было не до них: большевистские бомбардировщики назад повернули, но шум моторов не стихал. Правда, звук работы моторов изменил свой тон, сделавшись стрекочуще-свистящим…
Ударные вертолеты появились в поле зрения финских солдат совершенно внезапно, так ка двигались они на сверхмалой высоте, едва не задевая крыши домов. Мгновение замешательства – и в носовых поворотных огневых точках заработали пушки и крупнокалиберные пулеметы, а с пилонов подвески вооружения начали срываться огненные капли НАРов. Россия – щедрая душа! И давили ударные вертолеты как раз зенитные пушки, ибо никому не хотелось, чтобы финские солдаты имели возможность расстреливать десант вместе с вертолетами и планерами в упор… А вот и они – пузатые Ми-8 и огромные, как летающие сараи, Ми-26, перевозящие сразу до двух рот (полубатальона) десанта со всем носимым снаряжением – идут соответственно во втором и третьем эшелоне, а между ними проскальзывают узкие серые сени десантных планеров, рвущихся к длинным прямым улицам, находящимся в глубине города.
Как уже говорилось, городская телефонная станция и здание военного ведомства, которому вменялось организовывать оборону, были разрушены в первые же мгновения с начала операции, а поскольку само нападение было организовано внезапно и крайне стремительно, бурная деятельность, возникшая в отдельных частях города, напоминала суетливые метания безголовой курицы, страшные своей бессмысленной обреченностью. Командиры уцелевших финских частей не знали, что им делать, куда идти и где сражаться, поэтому, не считая попыток взять под контроль окружающую местность, вели себя очень пассивно, ограничиваясь посылкой курьеров к своему непосредственному начальству. А курьер – он и погибнуть случайно может, и в руки противника попасть, да и просто, в преддверии надвигающегося грандиозного шухера, забиться в какой-нибудь подвал, пережидая беду.
Любой десант бывает успешен только тогда, когда он внезапен и противник просто не знает что делать, когда наступление на плацдарме развивается стремительно, не позволяя врагу организовать осмысленный отпор, и, наконец, когда на плацдарм своевременно (а лучше немедленно) начинают массово прибывать подкрепления, позволяющие превратить тактический успех в стратегическую победу. В данном случае все три правила были соблюдены в полном объеме. Там, где улицы были узкими, бойцы соскальзывали с Ми-8 вниз по тросам, а в других местах тяжелые машины на какое-то время просто касались земли, после чего, облегченные, стремительно взмывали обратно в небо. Огромные Ми-26 сразу после огненного шквала, устроенного ударными машинами, на минутку присели на Казарменной и Сенатской площадях, и от их туш во все стороны побежали мелкие фигурки людей. Рота сюда, по взводу туда, туда и туда. И вот в этот момент уже собравшиеся было идти на службу члены финского правительства и депутаты Сейма поняли, что это не обычный налет, а что-то страшное, чему даже нельзя подобрать слов. Сообразив это, они тут же кинулись переходить на нелегальное положение – с тем, чтобы в самый короткий срок покинуть город и пересидеть беду в сельской местности. А вот это была уже настоящая катастрофа, потому что, как это произошло с Польшей в тридцать девятом году, разваливаться стала вся система государственного управления. Еще где-то сопротивлялись отдельные воинские подразделения, и полицейские героически отстреливались из табельных револьверов от до зубов вооруженных панцирных штурмовиков НКВД, еще кто-то отчаянно и безнадежно взывал в эфире о помощи – а финское государство было уже необратимо мертво, как покойник, перерезанный поездом напополам.

20 января 1942 года, 12:05. Финляндия, Хельсинки, Президентский дворец. 
Президент Финляндии Ристо Хейкки Рюти 
Большевистский десант поднялся из замерзшего моря подобно древнему библейскому чудовищу Левиафану – и теперь мы должны бежать от его сокрушающей ярости, будто крысы, застигнутые внезапным потопом. Мы знаем – в наших бедах виновны только русские из будущего, внезапно и победоносно пришедшие на выручку большевикам, когда те уже были готовы пасть под натиском тевтонской ярости. О, как это было по-русски: раздается крик «наших бьют!» – и тут же собирается толпа, вооруженная всяким дрекольем и готовая драться насмерть. В этот раз на этот крик набежала не толпа, а армия, и в руках у солдат было отнюдь не дреколье, а такое оружие, по сравнению с которым лучшие германские образцы кажутся доисторическим хламом. Иллюзия, что эта ярость нас не коснется, бытовала у нас все время, пока войска русских из будущего громили германскую группу армий «Центр». Они метались вокруг Смоленска в ритме «Фигаро здесь, Фигаро там», стремясь быть сильными везде и спасти большевиков от справедливого возмездия, а мы думали, что вся их ярость нацелена только на германцев. Но как только это закончилось и русский дракон начал оглядываться в поисках новой добычи, в сердце мое закралось тоскливое ожидание беды…
Потом через Стокгольм к нам, можно сказать, неожиданно, поступило предложение Сталина и лидера русских из будущего Путина свести все войну к нулевому варианту. Мы уходим за границу сорокового года, интернируем или выдворяем немецкие войска, а также платим контрибуцию «за беспокойство» – при этом русские из будущего и большевики делают вид, будто бы мы никогда не начинали «войны-продолжения». Мы отвергли этот позорный для нас вариант, посчитав, что наш противник слаб, раз уж он предлагает нам такие вещи… Это была первая ошибка. Потом, когда большевистские армии начали наступление на Карельском перешейке, мы думали, что главная угроза существованию Финляндии исходит оттуда. Это была вторая ошибка. Наступление там развивалось не то чтобы быстро, но всякие попытки остановить этот медленно катящийся паровой каток приводили только к конфузам. Большевики неумолимо двигались шаг за шагом; совсем недавно пал Виипури, после чего их армия, притормозив только на пару дней для перегруппировки, продолжила развивать наступление на север с целью отрезать Карельскую армию от столицы. Если бы им это удалось, то такое развитие событий само по себе стало бы катастрофой.
Но, сосредоточив все свое внимание на Карелии, мы жестоко ошиблись в третий и последний раз. Под прикрытием ожесточенного сражения за Виипури большевики задумали нанести разящий удар прямо по Хельсинки, чтобы закончить эту схватку не по очкам, а прямым ударом ножа в сердце. Но сами бы они никогда не решились на подобное. Мы воевали с ними в Зимнюю войну, и мы знаем их почерк неумелых дилетантов, побеждающих только за счет многократного перевеса в живой силе. Но нынче все не так. Во всем, что они делали – и здесь, и в Карелии – чувствовалась твердая рука опытного убийцы, из-за кулис непосредственно руководившего и направлявшего войска большевиков. Конечно, этим убийцей были именно они, русские из будущего, которые дали нашим потомкам слово не участвовать в нашей войне-продолжении и не сдержали своего обещания. Это именно русская армия из будущего умеет проводить такие стремительные операции на полное уничтожение противника, перед которыми германский блицкриг кажется играми дилетантов. Это их оружие, аналогов которому не существует в нашем мире, обеспечило успех высадившегося десанта и почти молниеносный захват нашей столицы.
Да, так оно и есть. Из окон президентского дворца было прекрасно видно, как развивались события, в том числе и взрыв на Инженерном острове, который находится всего в трех с половиной километрах от фасада президентского дворца на расстоянии прямой видимости, прямо за южной гаванью. Мы не успели даже опомниться, а гарнизон крепости Суомелина уже пал под ударом чудовищного оружия пришельцев. Взрыв хранилища минного пироксилина был слышен, наверное, даже в Турку, а камни форта, в котором хранилась взрывчатка и снаряжались морские мины, раскидало по всему Хельсинки. Ударная волна выбила во дворце все окна и даже двери, а разлетающиеся камни сильно повредили фасад и кровлю. Одновременно во дворце отключились все телефоны; можно было сколько угодно кричать в трубку, но ответом была только тишина. Это было ужасно. Каждый оказался сам по себе, и для того, чтобы выяснить обстановку или отдать распоряжение, требовалось посылать курьеров и ждать такого же медленного ответа.
Но такой возможности наладить управление нам тоже не дали. Через несколько минут после взрыва на Инженерном острове мы увидели, как на южной стороне горизонта в воздухе появилось множество быстро приближающихся точек. Не прошло и минуты, как эти точки превратились в летающие боевые машины, окрашенные в бело-серый зимний камуфляж и похожие на чудовищ Апокалипсиса или огнедышащих драконов из древних легенд. Несмотря на то, что на их корпусах были изображены красные пятиконечные звезды, мы точно знали, что это ужасные порождения России будущего. Не мешкая ни минуты, они без всякой жалости принялись атаковать позиции зенитных батарей, воинские части, пытающиеся занять оборону на набережной, и даже отдельных полицейских, попавшихся по дороге… А позади них на горизонте уже маячили огромные аппараты – перевозящие, как я понимаю, тысячи большевистских и русских солдат, приготовившихся захватывать наш Хельсинки. Это и в самом деле были русские из будущего, безжалостные и уверенные в своем праве вмешиваться в судьбы нашего мира, и это их вмешательство привело нас к катастрофе.
А ведь как все хорошо начиналось… Финляндия вступила в войну с Советами как раз в тот момент, когда уже обозначился неминуемый крах большевистской системы и разгромленная Красная армия стремительно откатывалась на восток под натиском победоносных германских войск. Еще совсем чуть-чуть – и германские танки с шиком и помпой въехали бы на московские улицы, прекратив начатый большевиками самодеятельный эксперимент. Но нас, то есть финское правительство, намного больше интересовала судьба Петербурга. Этот проклятый город следовало полностью ликвидировать, ведь для нас, финнов, он принес только зло. Петербург являлся памятником создания русского государства, его завоевательных стремлений и того угнетения, которое мы, финны, на протяжении более ста лет выносили со стороны русских. Поэтому известие о его падении, как и ожидалось, должно было поднять дух каждого истинного финна…
Но тут открылся туннель между мирами, через который влезли русские из будущего – и понеслись такие чудеса, каких не видели и в былые времена Империи. И вот, откинув от Москвы и Петербурга немцев, пришельцы из иного мира осмотрелись по сторонам и заметили нас, финнов. Теперь я понимаю, что отказ от мира на условиях пришельцев был величайшей глупостью, но тогда я ничего не мог с собою поделать. Внутри меня все кипело и я хотел надеяться, что гений маршала Маннергейма сумеет преодолеть любые трудности. Моя супруга Герта, которая считает себя великим медиумом, тоже была против того, чтобы мы шли на поводу у русских из будущего. «Вышние силы, – сказала она, – будут против того чтобы мы отдали земли, завоеванные кровью финских солдат…» Ну а дальнейшее вы уже знаете – наша гордость и самонадеянность привели Финляндию к катастрофе…
Поняв, что мы наблюдаем не обычный воздушный налет, а начало большевистского вторжения я, честно сказать, поначалу не знал, что мне и моим домашним следует делать дальше. Я сам видел, как огромные, похожие на откормленных коров, громадины зависали над набережной и с них по тросам вниз скользили фигурки вооруженных до зубов солдат. Усиливающиеся звуки перестрелки со стороны Морских казарм Катаянокка и со стороны пассажирского порта говорили мне о том, что высадившийся большевистский десант, ломая сопротивление остатков гарнизона, постепенно продвигается на север. А на льду залива, недалеко от нас, в бинокль уже можно было заметить приближающиеся к городу войсковые колонны. Эти безумцы решились пересечь Финский залив по льду аки посуху, и у них это получилось. Береговые батареи захвачены вражеским десантом и частично разрушены – а это значит, что никто и ничто не сможет помешать войскам большевиков благополучно достичь берега. Пора бежать, потому что как только идущие сюда по льду солдаты большевиков достигнут Хельсинки, сопротивление городского гарнизона будет очень быстро сломлено. Судя по чернеющим на льду колоннам, которые маячат за лыжниками в белых масхалатах, их там не меньше нескольких десятков тысяч.
К тому же отдаленная ружейно-пулеметная стрельба доносится и с противоположной стороны, за Рыночной площадью, где с летающих машин тоже могли десантироваться отдельные русские подразделения. Мы как бы попали в окружение между молотом и наковальней – и я даже не знал, в какую сторону следует бежать. Будь я один – это было бы полбеды, но вместе со мной были моя жена Герда, средний сын Ниило и младшая дочь Ева. Остальные дети учатся в Хельсинском университете и, по счастью, еще не успели уйти на занятия, а старший сын Хенрик, полтора года назад закончивший этот же университет, сейчас находился на своем авиазаводе в Тампере. Он так гордился, что смог стать авиаконструктором и проектировать собственные финские самолеты… Поэтому он там в безопасности, по крайней мере пока; а нам тут грозит опасность очутиться в плену – то ли у русских из будущего, то ли у местных большевиков.
Единственный выход, как сказал начальник моей охраны, это вместе с женой и детьми попробовать уйти в шведское посольство, расположенное по соседству с президентским дворцом, и оттуда руководить сопротивлением в оккупированной стране. Можно было бы, конечно, попробовать достичь посольства Соединенных Штатов, но, во-первых – оно расположено рядом с домом Маннергейма (а значит, там уже кишмя кишат большевистские десантники), а во-вторых – из американского посольства меня могут выдать Сталину, использовав как валюту расчета по каким-то своим делам. По дипломатическим каналам стало известно, что Соединенные Штаты интенсивно ищут контактов с руководством СССР. В такой обстановке Рузвельт продаст меня за свой интерес и не поморщится.
Кроме всего прочего, шведское посольство просто ближе. Достаточно выйти из парадного выхода на Эспланаду (бульвар в Хельсинки, имеющий такое же значение, как Арбат в Москве и Невский проспект в Петербурге ), пробежать по ней сто метров и войти в Шведское посольство через парадный вход. При этом требуется торопиться. Судя по тому, с какой скоростью перестрелка смещается в нашу сторону, большевики скоро будут здесь. Но мы успеем, обязательно успеем – ведь что такое расстояние в сто метров… Простите меня все, кого я не беру с собой; ведь хорошо, если в посольство пустят меня, жену, сына и дочь. Остальные должны устраивать свою судьбу сами – ведь вы же ничем не виноваты перед большевиками, а если понадобитесь для свободы Финляндии, то мы вас обязательно найдем…
Пальто мы все надели еще тогда, когда взрывом на Инженерном острове выбило стекла – в тридцатиградусный мороз по другому никак. Герда дрожащими руками с негнущимися от холода и волнения пальцами запихивает в ридикюль подвернувшиеся под руку драгоценности, и Ева ей в этом помогает. Я их тороплю: если большевики, которые, должно быть, уже близко, застигнут нас до того, как мы успеем скрыться, то нам не помогут ни жемчуг, ни бриллианты…
И вот мы бежим по лестнице; чемодан в руках у сына, ридикюль у жены, и маленький портфель у дочери – все набито ценными вещами. На улице холодно и ветрено, метет поземка. Почему-то вспомнилось, что двадцать три года назад стояла такая же погода. Точно так же было холодно, дул пронизывающий ветер, а у морских казарм стреляли из винтовок и наганов…
Едва мы сбежали с крыльца президентского дворца, как со стороны моста через канал Катаянокан, отделяющего Президентский дворец от Морских казарм, раздались крики «Стой!» (кричали по-русски) и прозвучали несколько выстрелов из карабина; пули зло свистнули у нас над головой. Но мы не остановились, а, повернувшись к этим людям спиной, во всю прыть припустили к заветным дверям шведского посольства. Ведь стоило нам попасть внутрь, и мы окажемся в безопасности. Люди, что пытались нас остановить, погнались за нами. Расстояние, которое нам требовалось пробежать, было почти равно тому, что разделяло нас и преследователей – и теперь было важно то, кто быстрее достигнет заветных дверей шведского посольства.
Мы, разумеется, достигли заветных дверей первыми, и с размаха заколотили кулаками в толстенные дубовые двери, запертые изнутри на засов. Мы просили впустить нас, моля не отдавать нас большевикам, но подошедший изнутри к дверям привратник сказал, что может открыть дверь только с разрешения господина посла… После этого он удалился, а мы стали озираться в поисках спасения. Но надежды не было. Это было похоже на страшный сон, полный безысходной тоски… С обоих сторон и со стороны Морских казарм и со стороны Рыночной площади к нам подходили вооруженные люди весьма угрожающего вида. Они все были какие-то большие, зловещие, и веяло от них смертным холодом. Белые штаны и такие же куртки с капюшонами, маски от мороза на лицах, большие ранцы или рюкзаки, за спиной и короткие карабины в руках… Шаги их были тихи, ни малейшей суетливости не наблюдалось в их движениях. Скованные страхом, мы жались друг к другу; Герта бормотала что-то неразборчивое, Ева тихонько поскуливала. Сын Ниило слегка толкнул меня локтем и указал взглядом наверх. Там были окна посольства – последняя надежда на спасение… Стекла в них были выбиты, и если бы нам удалось влезть в них, мы бы спаслись. Но это было невозможно – располагались эти окна на высоте не менее полутора человеческих ростов от земли…
– Ком, – сказал нам один из тех, кто преследовал нас со стороны морских казарм, – ком, падлюки, ком. Бегать еще за вами, тридцать семь гробов с присвистом в центр мирового равновесия…
При этом он направил на нас свое оружие – и нам, хоть и нехотя, но пришлось подчиниться. Это была катастрофа. Мы не сумели избежать ареста, и теперь моей семье предстояли ужасные дни за решеткой…

22 января 1942 года, 11:55. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
Присутствуют: 
Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;
Нарком внутренних дел и член ЦК ВКП(б) Лаврентий Павлович Берия;
Нарком иностранных дел и член ЦК ВКП(б) Вячеслав Михайлович Молотов;
Посол Российской Федерации в СССР Сергей Иванов.
Война с Финляндией подходила к закономерному концу. Операция «Пегас» удалась в полном объеме. Десантный корпус внезапным ударом захватил плацдарм во вражеской столице, а перемахнувшая через Финский залив восьмая армия развила успех, превратив его в стратегическую победу. Финское правительство, не ожидавшее такого афронта, было застигнуто врасплох и не смогло эвакуироваться – и в итоге в полном составе, включая президента Рюти, попало в плен как кур в ощип. Многие из этих деятелей пытались бежать и скрыться, но почти ни у кого это не получилось, потому что сразу после вступления Красной Армии в Хельсинки очень много людей захотело поквитаться с прежней властью. Финские коммунисты и комсомольцы, гонимые и преследуемые при националистическом режиме, теперь получили полное право рассчитаться с прежними хозяевами жизни той же монетой.
И хоть на Карельском перешейке еще продолжаются бои, пытающиеся вырваться из намечающегося кольца финские части, прижатые к берегу озера Сайма, дерутся ожесточенно и отчаянно, но все это – уже бессмысленное сопротивление. Генерал Говоров, зная о скорой капитуляции финской армии, не торопится посылать в атаки красноармейские части, предпочитая для уничтожения врага использовать гаубичные полки РВГК, способные размягчить оборону любой мощности. А там, на перешейке, у финнов пока нет ничего, кроме цепочки траншей, наскоро выдолбленных в мерзлом грунте, и дзотов, перекрытых двумя-тремя накатами бревен. Это вам не прошлая «Зимняя война», когда красноармейцы тысячами ложились перед финскими пулеметами. Теперь атакующих в рост цепей не видно, вражескую оборону до исступления долбит тяжелая артиллерия. А уж потом на дело идут саперно-штурмовые батальоны – и не в рост, а ползком по-пластунски, в белом камуфляже, чтобы, незаметно подобравшись, забросать уцелевших после артподготовки финских солдат гранатами или фыркнуть в них из огнемета. И уже за ними траншеи занимает пехота, чтобы, если что, отбить отчаянные финские контратаки…
Но даже такие осторожные действия влекут совершенно не нужные потери, поэтому захваченного в плен президента Рюти вместе со всем его семейством перебросили вертолетом на аэродром под Таллином, и уже оттуда на самолете ПС-84 отправили в Москву. Как говорили сопровождавшие президентское семейство люди Берии, всю дорогу Рюти и его присные находились в шоковом полуобморочном состоянии, будучи совершенно уверенными в том, что сразу после прибытия в Москву их расстреляют. Впрочем, в чем-то они и были правы. Внутренняя тюрьма на Лубянке, в которую по прибытии поместили членов президентского семейства – это вам не пятизвездочная гостиница, и сама по себе, даже без применения физического воздействия, способна вывести из равновесия кого угодно.
Там же, в соседней камере, находится финский генерал-лейтенант Леннарт Эш, бывший командующий 4-м армейским корпусом. Генерал был похищен советским ОСНАЗОМ прямо из расположения своего штаба, после того как тот подвергся уничтожающему удару советской дальнобойной железнодорожной артиллерии. Убежденный финский нацист, в годы Первой Мировой войны воевавший на восточном фронте на стороне Второго Рейха – попав на Лубянку, он сразу превратился в мирную овечку, заявляющую, что он только выполнял приказы главнокомандующего Маннергейма и того же президента Рюти… Впрочем, на генерала имелось отдельное дело о военных преступлениях. В августе-сентябре сорок первого года финские войска к югу от Выборга окружили три советских стрелковых дивизии. Часть советских войск, бросив тяжелое вооружение, смогла выскочить из котла, остальные после нескольких дней сопротивления, полностью исчерпав боеприпасы, стали сдаваться в плен. Именно тогда генерал-лейтенант Эш отдал приказ о применении оружия против военнопленных в том случае, если те не будут повиноваться приказам, и в результате вольной трактовки этого приказа его подчинёнными множество советских военнопленных были застрелены.
Собственно, генерала для того и держали в Лубянской «копилке», чтобы после капитуляции Финляндии устроить большой судебный процесс как над политическим руководством развязавшей войну и потерпевшей поражение страны, так и над ее уцелевшим генералитетом. Впрочем, мертвых, но виновных, тоже будут судить посмертно. И посмертно, в виде чучел, вздернут на самых настоящих виселицах. Тех, кто отдавал приказы, разрабатывал и приводил в исполнение людоедские планы, всех до единого ждет законное и справедливое возмездие – и Рюти, и Маннергейма, и генерала Эша, и многих других… А сейчас президент Рюти нужен был товарищу Сталину не только для того, чтобы тот подписал акт о безоговорочной капитуляции, но и для того, чтобы посмотреть в глаза человеку, который со своей стороны отдал приказ о нападении финских войск на СССР. С Гитлером такое, наверное, уже не получится: или свои пришибут эту мразь, или успеет отравиться и застрелиться; а президент Рюти – вот он здесь, тепленький…
Наслаждаться торжеством победителя товарищ Сталин собрался не в одиночестве. Специально для этого к нему присоединились Берия и Молотов, а также товарищ Иванов, как представитель Российской Федерации – ведь российские добровольцы немало сделали для того, чтобы последняя советско-финская война была выиграна в такие кратчайшие сроки и при феноменально низких потерях.
Двое сотрудников НКВД ввели в сталинский кабинет президента Рюти. Был он как ощипанный гусь – весь какой-то помятый и поникший. А ведь в былые годы какой был самоуверенный тип, властитель дум стареющих красавиц… громко рассуждал о будущем Великой Финляндии и об ущербности русского народа, жал руку Гитлеру и Гиммлеру… И вот теперь – смотри ж ты, месье мокрый куриц, глаза в пол и не смеет сказать ни слова… хотя, как доносит разведка, проживший первую половину своей жизни в Российской империи, русский язык президент Рюти еще не совсем забыл.
– Ну вот, – хмыкнул Сталин, с ног до головы оглядев невольного «гостя», – и господин Рюти пожаловал. А мы-то вас заждались. Предлагали же решить вопрос по-хорошему, но вы не захотели. Ну что же… Теперь все у вас будет по-плохому…
– Вы не имеете права! – вскинув голову, на вполне понятном русском языке взвизгнул президент Рюти. – Финляндия – независимая страна, и мы будем жаловаться…
– Кому вы будете жаловаться? – тихо спросил Сталин, приподняв бровь. – В Лигу Наций, великим державам Уругваю, Аргентине и Колумбии? Или Великобритании и Соединенным Штатам, у которых и без вас хлопот полон рот? Или вы думаете, мы не знаем, что в шведском посольстве вас, бывшего президента бывшей страны, даже не пустили на порог? Ходят тут разные, потом ложки пропадают… Когда двадцать три года назад товарищ Ленин давал вам независимость, он думал, что независимая Финляндия станет справедливым демократическим государством, добрым соседом и другом молодой Советской Республики. А потом у вас к власти пришло такие как вы, Рюти – самодовольные и либерально настроенные представители местной золотой молодежи – и превратили Финляндию в нашего злейшего врага. Четыре войны между двумя нашими государствами меньше чем за четверть века – мне кажется, это несколько многовато… Так что пришло время Советскому Союзу исправить свою старую ошибку и в одностороннем порядке отозвать свое признание независимости Финляндии.
– Вы не можете так поступить! – зло сказал Рюти, снова вскинув голову; в этот момент он был похож на рассерженного хорька. – просто не имеете права…
– А вы имели право, – сказал Молотов, – в одностороннем порядке включать в состав Финляндии оккупированные советские территории только на том основании, что они когда-то принадлежали Финляндии? Вот так же и мы считаем вправе вернуть в состав Советской России автономную Карело-Финскую республику, бывшее Великое княжество Финляндское, со всеми вытекающими из того факта последствиями. Не мы начали эту войну, но мы ее закончим так, что между Советской Россией и Финляндией никогда больше не будет никаких войн…
После каждой фразы Молотов делал паузу, и оттого слова его звучали особенно веско. При каждой такой паузе финский президент внутренне вздрагивал. Да, ему было страшно. Но злоба и досада затмевали страх. Он ненавидел всех этих людей… Никогда ему не приходилось бывать в подобной ситуации. И он распалял себя, зная, что иначе сразу же сломается и сникнет, дав им возможность морально восторжествовать над собой…
– Господин Рюти, – сказал посол Российской Федерации Сергей Иванов, – вам же предлагали вполне приемлемый выход из этой ситуации, буква в букву списанный с того соглашения, которое Финская Республика заключила с Советским Союзом в нашем мире. Но вы от него отказались – даже несмотря на то, что к тому моменту неизбежность разгрома Третьего Рейха была вам уже вполне очевидна. В чем причина такого неумного упрямства, за которое вам теперь придется заплатить самым дорогим, что у вас есть? Советский Союз предложил вам такие щадящие условия только чтобы сберечь жизни советских и финских солдат и высвободить силы, занятые пока в войне против Финляндии для борьбы с основным врагом человечества – Адольфом Гитлером. Впрочем, вы от него недалеко ушли. Вы думаете, мы не знаем о ваших планах уничтожить Ленинград или подвергнуть депортации все нефинское население на оккупированных вашей армией землях?
– Вы, вы, вы… – зашелся в приступе бессильной злобы Рюти, уже догадавшийся, кто перед ним стоит, – вы, проклятые русские империалисты, вы все время угнетали наш бедный народ, занимали наше место под солнцем, это из-за вас Финляндия такая маленькая и бедная! И теперь вы снова мешаете нам жить, пришли на помощь к большевикам, отбили германское наступление, а потом сделали так, чтобы большевики смогли победить нас, даже не заплатив за это положенную цену! Это только вы виноваты в том, что Финляндия потерпела поражение! Вы поставляли Сталину оружие, обучаете его солдат, ваши наемники сражаются в рядах его армии, которой командуют опять же ваши генералы… Ну что же, вы добились своего и можете этим гордиться – Финляндия пала в прах, и теперь вы снова можете издеваться над нами как хотите…
Но весь этот заряд злобы пролетел мимо цели, потому что посол Российской Федерации не возмутился, не вышел из себя, не стал кричать на дерзкого президентишку, топая ногами, а продолжал смотреть на злобствующего Рюти с холодной и уверенной усмешкой.
– Ответ ясен, – хмыкнул он, когда тот наконец выдохся и замолчал, – горбатого могила исправит. Вот видите, товарищ Сталин – перед вами ярчайший образец представителя так называемой национальной интеллигенции. Юрист по образованию и политик по призванию, он ненавидит не только русский, но и свой финский народ. Когда Финляндию сотрясали судороги Великой Депрессии, он был противником оказания помощи малоимущим слоям населения – мол, кто не вписался в рынок, тому лучше умереть. Надеюсь, теперь вам понятно: любая национальная интеллигенция, в том числе и в советских республиках, является генератором и питательной средой для формирования разного рода националистических идей, ибо вне националистической повестки для этих людей просто нет места. Господин Рюти – конечный продукт этой системы, такими ваши национальные интеллигенты в союзных республиках станут примерно лет через сорок-пятьдесят… Мы это у себя уже проходили.
– Мы это поняли, товарищ Иванов, – сурово сдвинув брови, кивнул Сталин, – и видим, что эксперимент товарища Ленина по признанию независимости Финляндии можно признать неудавшимся. Что касается всего остального, то это не тема нашей сегодняшней встречи. Но мы обязательно подумаем над этим вопросом, так сказать, в расширенном смысле. Есть мнение, что это действительно серьезная угроза. А сейчас господин Рюти должен подписать акт о безоговорочной капитуляции Финской республики и ее вооруженных сил, и тем самым хоть немного облегчить свою участь…
– Я ничего не подпишу, и не надейтесь! – выкрикнул Рюти, брызжа слюной. – Вам никогда не победить Финляндию и ее гордый народ!
– А вы за весь народ не отвечайте, – сказал Сталин, нехорошо глянув на пленного президента, – вы не вспоминали о нем, когда начинали эту войну, тем более неуместны эти выходки сейчас, когда ваша армия разбита, ваше государство уничтожено, но финские солдаты продолжают гибнуть в никому не нужных боях на Карельском перешейке и в других местах. Мы все равно закончим эту войну победой, но только если вы будете упрямиться, жертв с финской стороны будет гораздо больше.
– Нет, нет, и еще раз нет! – сказал президент Рюти, стараясь выглядеть гордо и непреклонно – он выпрямил спину и вздернул подбородок. – В тех боях гибнут не только финские солдаты… – Злорадство промелькнуло в его глазах. – И потому пусть все идет так, как идет. Я не буду подписывать никаких соглашений о капитуляции, а согласен только на подписание соглашения о временном перемирии.
Он сложил на груди руки, показывая, что его не сломить; он даже не подозревал, насколько смехотворно выглядел в этот момент: бледный и всклокоченный, в мятом, костюме, с неестественной гримасой на лице – упрямый президент был просто жалок. Находящиеся в комнате взирали на него с ледяной усмешкой и презрением; но ему хотелось думать, что он внушает им хоть какое-то почтение своей стойкостью и отвагой бросать в лицо обвинения.
– Лаврентий, – нарушив наконец тишину, произнес Сталин, неторопливо набивая табаком трубку, – ты сказал мне, что этот человек готов сотрудничать, а он начинает упрямиться и наглеть, несмотря на то, что находится у нас в плену. Мне это не нравится. – Сталин говорил ровным и размеренным тоном, но было в его голосе что-то неуловимо зловещее. – Даю тебе ровно сутки на то, чтобы ты объяснил ему, как он не прав. И еще… – Он с ног до головы смерил взглядом финского президента – причем так, словно перед ним был неодушевленный предмет. – Поскольку ему не жалко тех финских солдат, которые должны зазря погибнуть из-за его упрямства, то я разрешаю тебе в качестве наглядных пособий при объяснениях использовать его родных. Сына там, дочь или жену. Быть может, тогда он поймет, что у каждого финского солдата, от которых он тут так легко отмахнулся, есть семья, родители, братья, сестры, жены и дети. И вообще, есть мнение, что только тот, кто никогда не служил и не собирается служить в армии, с такой легкостью может относиться к вопросам жизни и смерти.
Президент Рюти неверящими глазами посмотрел сначала на донельзя серьезного Сталина и поблескивающего стеклышками пенсне Берию, потом перевел взгляд на улыбающегося Сергея Иванова. Затем он облизал пересохшие губы и стал мелко трясти головой. Он мгновенно ссутулился, сдулся и будто бы на десять лет постарел. Руки он теперь держал перед собой на уровне груди и нервно перебирал пальцами.
– И вы… вы, цивилизованные люди… – глухо пробормотал он каким-то не своим голосом, – готовы одобрить то, чтобы палачи пытали моих детей только за то, что я не хочу подписывать капитуляцию перед большевиками?! Это же бесчестно! – Последняя его фраза прозвучала визгливым фальцетом, в полной мере выражающим овладевшее президентом чувство ужаса и отчаяния.
– Ну как вам сказать… – с некоторым омерзением ответил Иванов, постукивая пальцами по столу. – Вы же готовы ради своего упрямства убивать чужих детей – неважно, русских или финских. Между прочим, коммунистов и комсомольцев в вашей Финляндии, несмотря на возраст, расстреливают на месте как советских шпионов. Так почему ваши дети должны быть исключением? Или, когда вы начинали эту войну, то думали, что она коснется кого угодно, но только не ваших близких? Трусливая подлая позиция человека, который не привык нести ответственность за свои поступки. Ведь и просят у вас только такую малость, как признать уже свершившийся разгром вашего государства и подписать акт о капитуляции, который должен спасти множество жизней, а вы все равно упрямитесь… Ваша армия потерпела поражение, столица захвачена нашими войсками, а правительство и большая часть депутатов Сейма попали в плен… Вам необходимо смотреть правде в глаза и признать этот факт – что, может быть, хоть немного облегчит вашу участь… А в противном случае на войне как на войне. Стреляют и убивают даже вдалеке от фронта. Например, в застенках вашей сыскной полиции, в которых погибло немало ровесников ваших сына и дочери. И их родные и близкие тоже будут свидетельствовать против вас на суде. Так что теперь извиняйте, если что. Принципы «Горе побежденным» и «Око за око и зуб за зуб» еще никто не отменял. Такова жизнь…
Он замолчал, но продолжал смотреть на Рюти. И тот чувствовал себя так, точно стоит под прицелом двух ружей – настолько холодным и безжалостным был взгляд этого человека.
Президент, теперь уже бывший, вздохнул и опустил голову.
– Ладно, господин Сталин… – устало сказал он, – давайте сюда свой акт, я подпишу… В любом случае это ничего не меняет и не способно изменить; но я могу хотя бы надеяться, что все эти ужасы, о которых вы говорили, не коснутся моих близких?
Сталин пыхнул дымом из трубки и кивнул.
– Если вы будете вести себя правильно, – сказал он, наблюдая, как президент Рюти, с трудом справляясь с дрожанием руки, ставит подписи под тремя экземплярами акта о капитуляции, – то мы позаботимся о том, чтобы ваши близкие понесли минимальное наказание. Иначе никак, потому что тогда нас не поймут люди, в том числе ваши сограждане, немало претерпевшие от вашей политики союза с Гитлером…

23 января 1942 года, утро. Финляндия, 45 километров к севернее Выборга, станция Лаппеэнранта. 
Маршал Финляндии Карл Густав Маннергейм 
Когда главнокомандующий финской армией Карл Густав Маннергейм получил известие о том, что попавший в руки большевиков президент Рюти подписал акт о безоговорочной капитуляции, ожесточенные бои с Красной Армией, наступающей по обе стороны Сайменского канала, шли уже в нескольких сотнях метров от шоссе Лаппеэнранта – Иматра. Большевики засыпали финских солдат градом снарядов, а артиллеристы страны Суоми отвечали им очень скупо, как будто платили за каждый снаряд из собственного кармана. Отчасти это происходило из-за нехватки боеприпасов, отчасти из-за того, что открывшие огонь финские батареи тут же подавлялись. И только после тщательной артподготовки, когда все на линии обороны было перекопано и перепахано, вперед шли панцирные штурмовики большевиков – они вырезали в окопах всех уцелевших при артиллерийском обстреле.
Прибывающие вразнобой части шестого и седьмого армейских корпусов никак не могли изменить расклад сил и разжать смертельную хватку на горле Карельской армии. На атаки финских частей большевики отвечали массированным заградительным артиллерийским обстрелом и шквальным пулеметным огнем. Патронов и снарядов Красная Армия не жалела, хотя и не раскидывала их без толку по кустам. Каждый выстрел шел в цель – информацию о передвижении финских подразделений на той стороне фронта получали крайне оперативно и тут же пускали в дело. Свежие, полностью укомплектованные финские сводные батальоны, пришедшие с востока, начисто растрепывались за одну-две атаки, потом на фронт приходила следующая часть, и с ней происходило то же самое. В лучшем случае атаки финской пехоты замедляли темп большевистского продвижения, в худшем – просто пополняли длиннейший мартиролог финских солдат и офицеров, погибших на этой войне уже без особого толка.
А потом, когда стало известно о падении Хельсинки, у солдат и офицеров просто опустились руки. Пока они здесь сражались за Карелию, большевики нанесли Финляндии смертельный удар в самом уязвимом месте, и теперь их части медленно и неостановимо наступают на Турку и Тампере, а по ледовой дороге из Таллина в Хельсинки к ним беспрерывно идут дополнительные подкрепления. И это при том, что войск в центральной Финляндии было крайне мало, так что оказывать сопротивление наступающему врагу там оказалось некому. Боевой дух солдат после этого известия упал, и теперь их можно было поднять в атаку, только если позади цепи поставить фанатичных шюцкоровцев с пулеметами, которые будут расстреливать малодушных, желающих уклониться от схватки.
Впрочем, лишних солдат для подобных атак у финской армии нет. Удержать бы нынешние позиции. А с этим тоже проблема. Брожение в армии достигло того опасного порога, за которым она перестает быть армией, превращаясь в толпу дезертиров. Постоянно приходят известия, что то тут, то там происходит нечто экстраординарное. В такой-то части солдаты отказались идти в атаку, в другой отбили у контрразведки агитирующего за мир коммуниста, или даже, подняв белый флаг и повязав офицеров, отправились сдаваться в плен. За что теперь воевать на это проигранной для всех войне, тем более что и в Советской России живет немало финноязычных народов – и совсем не плохо живет, то есть жило, пока не началась война.
И такой расклад, как знает Маннергейм, означает самое скверное. Если солдат потерял уверенность в правоте того дела, за которое он, если что, должен отдать жизнь, то вскоре начнется то же самое, что и в семнадцатом году, а тут еще и захваченный большевиками Хельсинки делает эту войну почти бессмысленной. Правда, в восемнадцатом году Красная Гвардия тоже контролировала Хельсинки и южные губернии Финляндии, а белые удерживали за собой север, но тогда все было совсем по-другому. Шюцкор получал поддержку от шведов и германцев, а вот красным финнам Ленин помощи не оказывал, из-за чего они и были разбиты. Сейчас против Финляндии воюет серьезнейший и сильный враг, который ни за что не оставит в покое недобитую белофинскую армию. Если враг не сдается, то его уничтожают. Конечно, фанатичные шюцкоровцы непременно уйдут в леса, но у Маннергейма было такое чувство, что их быстро истребят. Как показали последние события, у большевиков также оказалось очень много специалистов по лесной войне, ничем не уступающих знаменитым финским егерям, а то и превосходящих их.
Впрочем, биться с большевиками до последнего финского солдата маршал Маннергейм вовсе не собирался. Просто после потери Хельсинки и пленения правительства не за что больше было сражаться, и поэтому известие о подписанной капитуляции он воспринял даже как-то с облегчением, сразу же отдав приказ о прекращении огня, так как подписанная президентом Рюти бумага снимала с него всякую ответственность за происходящее. Капитуляция так капитуляция. Он был против этой войны, считая расчеты политиканов на безоговорочную победу Гитлера весьма зыбкими. А кроме того, он не был уверен, что финнов тоже не назовут недочеловеками, как только их собственность понравится настоящим арийцам. Так что от таких союзников лучше держаться подальше. Вот если бы на месте немцев были англичане…
А что еще Маннергейму оставалось делать? Как оказалось, наступление на Виипури было всего лишь отвлекающим маневром большевиков, который удался на все сто процентов. Когда в наступление задействованы такие силы, то никто не подумает, что оно затеяно только ради того, чтобы оттянуть резервы противника с направления главного удара. С другой стороны, Маннергейм понимал, что, если бы с высадкой в Хельсинки у большевиков случилась какая-нибудь неудача, успешное наступление Красной Армии на Карельском полуострове все равно выбило бы Финляндию из войны. Пусть не так быстро и с гораздо большими потерями, но все равно выбило. Кто бы ни планировал эту операцию, он действовал наверняка. Еще до начала весеннего тепла Финляндия обязательно бы капитулировала или хотя бы вышла из войны, пожертвовав шкурами самых одиозных персонажей, замешанных в развязывании войны-продолжения.
Поскольку возможности пожертвовать собой в бою теперь не было, а желание просто так покончить с собой у Маннергейма никогда и не появлялось, он решил, что сначала сам должен совершить все необходимые для капитуляции ритуалы, явившись в штаб генерала Говорова, а уж потом стреляться… Командующий должен оставаться на своем посту до самого конца. Кроме того, в полублокированной Карельской армии было плохо с продовольствием и медикаментами. В первую очередь и в том и в другом нуждались раненые, а если учесть, что железнодорожные узлы были разбомблены на совесть и требовали для своего восстановления никак не меньше десяти дней, это могло стать проблемой.
Взяв машину, белый флаг и водителя, главнокомандующий разбитой финской армии отправился в путь. У линии фронта, там где от шоссе Лаппеэнранта – Иматра отходила дорога на Виипури, Маннергейм застал весьма примечательную картину. Словно и не было никакой войны, финские солдаты вылезли из окопов и, сев в кружки, грелись у костров. Неподалеку в землю были воткнуты два флага – белый и красный, как символы капитуляции и в то же время перехода на сторону противника. Маннергейм подумал, что, возможно, тут совсем недавно было братание. Вид у финских солдат был расхлябанный и ко всему безразличный, на генеральскую машину они не обратили ни малейшего внимания. Впрочем, нет – от одной группки отделились двое: совсем молоденький фенрик (младший лейтенант) и пожилой солдат с красной повязкой на рукаве.
«Вот и комиссары появились… – с иронией подумал Маннергейм. – Знакомая, однако, картина…»
Примерно в полукилометре от окопов финского рубежа обороны располагались позиция большевистской пехоты. Там тоже праздновали мир, но только куда более упорядоченно. Праздношатающихся солдат на позиции видно не было, только один командир во весь рост стоял на бруствере окопа и в бинокль обозревал финскую сторону фронта.
Тем временем фенрик со своим спутником подошли к машине Маннергема – и тот понял, что офицер смертельно устал и держится только усилием воли.
– Ваше высокопревосходительство, – сказал фенрик, – дальше ехать нельзя, там большевики. Они сказали, чтобы мы сдавались только им организованно и по приказу, а не шастали в плен поодиночке…
– Не беспокойтесь, молодой человек, – с горечью в голосе ответил Маннергейм, – я как раз и еду к командующему большевиков, чтобы вам не пришлось бегать в плен по одному. В армии все производится организованно, даже капитуляция…
В ответ офицер отступил на шаг назад и козырнул в знак того, что путь свободен, а комиссар проводил Маннергейма длинным тяжелым взглядом. Маннергейм подумал, что, должно быть, тот хорошо помнит восемнадцатый год, а может, и сам тогда состоял в отрядах Красной Гвардии. Впрочем, это были такие мелочи, о которых не стоило задумываться. Солдат остался далеко позади, и о его существовании следовало просто забыть, и все. Было бы гораздо хуже, если бы солдатами овладели анархистские настроения, тогда бы он здесь точно не проехал.
На большевистской стороне фронта все было проще и быстрее. Узнав, что это главнокомандующий финской армией едет договариваться по поводу сдачи в плен подчиненных ему войск, Маннергейму сразу же выделили провожатого и отправили в Виипури, где в одном из случайно уцелевших домов располагался штаб генерала Говорова…

прода от 2.09.2019 
23 января 1942 года, полдень. Ленинградский фронт, Выборг, штаб фронта. 
Командующий фронтом генерал-лейтенант Леонид Александрович Говоров 
Известие о том, что Хельсинки захвачен в результате внезапной десантной операции и финский президент подписал безоговорочную капитуляцию, ввергло генерал-лейтенанта Говорова в состояние легкого разочарования. А то как же – он изо всех сил старался ради этой победы, меньше чем за три недели подчиненный ему Ленинградский фронт при минимальных потерях вдребезги размолотил противостоящую ему финскую группировку, водрузил советское знамя над руинами Выборгского Замка и, отрезая финскую Карельскую армию, почти дошел до берега озера Сайма… Еще одно последнее усилие – и все… И тут внезапно, как чертик из табакерки, появляется десантная операция «Пегас», десант в Хельсинки – и война заканчивается жирной точкой акта безоговорочной капитуляции.
Конечно, генерал Говоров понимал, что Верховный готовил этот рывок на Хельсинки в глубокой тайне, дезинформируя всех кого можно, в том числе и советские штабы, но все равно обидно же, товарищи… Мы воевали, воевали, лили кровь, а сдалась Финляндия не нам, а каким-то выскочкам из особого десантного корпуса, закончившим дело одним стремительным наскоком. С другой стороны, надо признать, что сделали они свое дело красиво, и война закончена правильно – в захваченной столице государства-агрессора. Но десанты, даже стратегические, ломающие ход войны – не его стихия. Совсем другое дело артиллерия. Ему милее залпы сотен крупнокалиберных орудий, способные разрушить и смешать с землей любую оборону, а также поступившие с «той стороны» новейшие средства артиллерийской разведки и автоматического управления огнем, позволяющие руководить артиллерийскими полками, подобно тому как дирижер управляет огромным оркестром. В ходе этой битвы генерал Говоров то сосредотачивал огонь сотен стволов по одной цели, проламывая укрепленные позиции противника, то распределял цели батареям по фронту с задачей подавить вражескую артиллерию, пресечь врагу маневр резервами или планомерный отход частей с занимаемых позиций. Получив этот великолепный инструмент, в ходе сражения генерал Говоров действительно ощущал себя всемогущим, беспощадным и неумолимым богом войны.
Он понимал, что «внуки» оказывают помощь не совсем бескорыстно. Где бы они там у себя могли бы испытать систему управления огнем фронтового масштаба «в сборе», да еще и в условиях, максимально приближенных к боевым? Для этого, пожалуй, отдельную войну пришлось бы затевать, чего себе не может позволить ни одно государство. Именно поэтому вермахт, уже воевавший в течение двух лет всей своей массой, и имел на двадцать второе июня преимущество над РККА, у которой в финской войне участвовали только две армии, и их опыт в остальные войска внедрялся по остаточному принципу. А в основном учили солдат и командиров: «малой кровью, на чужой территории, урряя, урряя, урряя!». А потом когда началась новая война, опять умылись кровью, откатившись до Таллина, Новгорода, Смоленска, Киева и Николаева. Потом явились потомки и стали учить Красную Армию воевать настоящим образом…
Впрочем, сам Говоров недолго был зрителем происходящих событий. С должности начальника артиллерии Резервного фронта его перебросили в Ленинград, на место развалившего дело Ворошилова. Сначала Леонид Александрович недоумевал, с чего бы такая честь, а потом махнул рукой. С конца августа, когда южнее Смоленска начал действовать Экспедиционный корпус потомков, Верховный нередко принимал такие вот спонтанные и внешне немотивированные решения, тем не менее неизменно приносящие Красной Армии новые победы. Так было и с ним. Над тем, чтобы начать наступление на Карельском перешейке, новый командующий Ленинградским фронтом работал с самого начала пребывания в должности, и поэтому заслуженно считал Выборгскую наступательную операцию своим любимым детищем. К настоящему моменту позади у Ленинградского фронта осталась прорванная под Териоками финская оборона, повторно взятая линия Маннергейма (которую финны только начали штопать) и раздолбанный вдребезги тяжелыми снарядами Выборг, на три дня превратившийся в арену жарких уличных боев. И вот он, конец этой финской войны, вызвавший тягостное ощущение, что что-то осталось недоделано и недосказано… Одним словом, для полной гармонии чего-то не хватало…
И вот известие, что для обсуждения условий сдачи капитулировавших финских войск к нему едет сам маршал Маннергейм, главнокомандующий финской армией, лично руководивший сражением с той стороны фронта, расставило все на свои места. Еще вчера вечером из Москвы поступила депеша, расписывающая условия сдачи финских войск, которые следовало разоружить и подвергнуть фильтрации. Тех, кто будет признан невиновными в совершении военных преступлений, предлагалось распустить по домам, иначе весной в Финляндии начнется голод. Что касается остальных, то есть фанатичных белофиннов – то их было необходимо оформить как военнопленных и отправить пилить лес в сибирские дали, а самых запачканных в казнях мирного населения и расстрелах военнопленных требовалось судить военным трибуналом вместе с виновниками развязывания войны и затем расстрелять в назидание остальным.
Правда, Говоров с трудом представлял, что будет в том случае, если финская армия не признает акт о капитуляции, подписанный находящимся в плену президентом Рюти, и продолжит сопротивление – пусть даже не централизованно, а отдельными частями. Верховный в таком случае будет крайне недоволен, ведь он рассчитывает, что процесс капитуляции пройдет без сучка и задоринки. И сюда, в штаб фронта, едет Маннергейм – а значит, появляется возможность все уладить с человеком, формально являвшимся вторым в финской иерархии, а неформально – безусловным лидером своего народа. Как он скажет, так финны и сделают.
И вот он, Маннергейм – высокий худой старик, похожий на палку, увенчанную маленькой головой со злым морщинистым лицом, которое украшают короткие, но пышные седые усы – примерно так в детских книжках изображают Кощея Бессмертного. Один, без свиты. Даже адъютанта с собой не взял – видимо, для того, чтобы как можно меньше народу могло видеть эту позорную картину, как маршал Маннергейм сдается большевикам. Как рукопожиматься с Гитлером или с Гиммлером – так куча свидетелей, фотографы, кинокамеры; а как капитулировать перед русскими варварами – так сразу вдруг такая неожиданная скромность…
Прямо напротив него стоит командующий Ленинградским фронтом Говоров, в своей зимней коверкотовой гимнастерке, в черных петлицах которой мрачно сияют три золотых генерал-лейтенантских звезды; он смотрит угрюмым взглядом занятого человека, которого оторвали от важных дел. Сейчас он выглядит как жестокий завоеватель-триумфатор, только что взявший на копье мирный европейский город, проломив его стены тяжелыми осадными машинами. За его спиной – огромная страна, мощь которой поставила на колени маленькую Финляндию, и теперь от одного только слова этого человека зависит жизнь и смерть всего финского народа.
С минуту эти двое – победитель и побежденный – стояли и смотрели друг на друга тяжелыми взглядами, потом Маннергейм отвел глаза и сказал:
– Господин генерал, чтобы избежать полной гибели подчиненных мне солдат, я, маршал Финляндии Маннергейм, прибыл к вам, чтобы обговорить условия капитуляции подчиненной мне финской армии. Также прошу Вас проявить милосердие по отношению к финскому гражданскому населению и раненым солдатам и офицерам, находящимся в беспомощном состоянии.
Генерал Говоров оглядел побежденного Маннергейма и кивнул.
– Господин маршал, – ответил он, – по этому поводу я уже получил из Москвы конкретные указания. Части вашей армии должны быть разоружены, а их солдаты и офицеры – подвергнуты проверке нашими компетентными органами. Причастные к совершению военных преступлений, а также участники антисоветских националистических организаций будут объявлены военнопленными, со всеми вытекающими из этого последствиями, а остальных сразу после завершения проверки мы отпустим по домам. При этом всем пленным гарантируется хорошее обращение и полноценное питание наравне с нашими войсками, а раненым будет оказана медицинская помощь. Что же касается гражданских лиц, то им не грозит никакая опасность, ибо Красная Армия не воюет с женщинами и детьми. Поэтому я попрошу вас вернуться в свой штаб и отдать соответствующие приказы своим войскам. Думаю, что это будут последние приказы, которые вы сможете отдать, потому что после завершения процесса капитуляции вас велено арестовать и переправить в Москву, как одного из виновников развязывания этой никому не нужной войны и исполнителя агрессивных и людоедских планов вашего политического руководства.
Последние слова Говорова заставили Маннергейма вздрогнуть как от удара. Ну что же, теперь он знает, что ему делать по возвращении в Лаппеэнранту. Сначала он выполнит свой долг как главнокомандующий, передав приказ капитулировать командирам третьего, шестого и седьмого корпусов, составляющих Карельскую армию, а потом, оставшись наедине с собой, пустит пулю в висок, чтобы избежать позора и всеобщего поругания. Пусть судят его уже мертвого, если хотят, ведь в результате долгой и бурной жизни у него не осталось на этой земле людей, ради которых стоило бы жить и которые могли бы стыдиться его позора. Все, что он делал, оказалось парадом тщеславия и суетой сует. И даже независимая Финляндия вот-вот канет в лету, потому что победившие большевики явно не будут церемониться с проявившим строптивость независимым государством, возникшим только из-за их самонадеянности. Остальные осколки Российской Империи, кроме Финляндии и Польши, уже включены в состав СССР; очевидно, что теперь настала очередь страны Суоми разделить их судьбу. Другие пусть как хотят, но он этого видеть не желает. Мертвому ему будет все равно.
Ничего не ответив Говорову, Маннергейм молча развернулся кругом и вышел к своей машине, мимоходом глянув на низко зависшее над горизонтом солнце. Как бы там ни было, а следующего восхода он уже не увидит.

25 января 1942 года, 23:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего 
Вождь Страны Советов работает над документами. Только что из этого кабинета вышел Вячеслав Молотов, приносивший на согласование проект заявления Советского Правительства об отзыве признания независимости Финляндии. Правильно – Ленин дал, а Сталин взял. Лучше поздно, чем никогда, но ошибки надо исправлять. Территория бывшего Великого Княжества Финляндского включена в состав Карело-Финской ССР, входящей в состав Советского Союза на правах союзной республики. Товарищи Куусинен, Прокконен и другие официальные лица уже прибыли в Хельсинки и приступили к работе. Вой, конечно, поднимется – особенно от британцев, для которых такой исход советско-финской войны будет как острый нож в бок, но без этого никак. Естественно, что буржуазным государствам не понравится никакое усиление СССР. Вот если от Советского Союза кусок отрежут – они будут счастливы, а в противном случае следует ждать бурных протестов. Для этого достаточно вспомнить, как они уговаривали Советское Правительство согласиться заключить с Финляндией мир на условиях возвращения к граница тридцать девятого года. А вот теперь все – баста, карапузики, кончилися танцы. Если в дальнейшем удастся уберечь коммунистическую идею от краха, а Советский Союз от развала, то Финляндия и дальше будет советской республикой.
Капитуляция финской армии почти завершена. Маннергейм отдал все необходимые приказы и застрелился у себя в кабинете. Так что судить его не получится, по крайне мере живым. Теперь ему предстоит лишь Божий суд – и наверняка он будет суров. После этого те финские солдаты, которым надоела эта война, уже сдались, а остальные, убежденные националисты и белогвардейцы, убежали на север в Лапландию, под крылышко генерала Диттля, или попрятались по лесам. Ну что же, последнее было почти неизбежно. Финляндия – это, конечно, не Германия, но это государство, созданное идейными буржуазными националистами с единственной целью – отделиться от Советской России. Придется с этими финскими националистами частью воевать, а частью переубеждать, как и с любыми другими их единомышленниками: эстонскими, латышскими, литовскими, украинскими и прочими…
Кстати, крымские татары сидят на попе ровно, как и различные народности на Кавказе и в других местах. Но стоит помнить, что они будут лояльны и послушны только до тех пор, пока Советский Союз не показывает признаков слабины. Но в моменты Великих Испытаний, когда все стоит на кону, от них следует ждать измены. Однако никаких депортаций по этническому принципу производить не следует, поскольку товарищи из будущего весьма доходчиво обосновали, что это то лекарство, которое может быть хуже самой болезни. То есть убеждали товарища Сталина по поводу отмены запланированной на конец августа депортации немцев Поволжья (которая в итоге и была отменена), но это также было верно и для других случаев: крымских татар, чеченцев и ингушей, турок-месхетинцев и прочих.
Не будут депортировать и финнов, хотя повозиться с ними придется изрядно. За минувшую четверть века уже успело вырасти поколение, воспитанное полностью в националистической традиции. И только лет через сорок или даже через шестьдесят, удастся перевернуть эту страницу истории и сказать: «все». И ведь есть все шансы, что будет именно так. Часть сдавшихся финских солдат уже изъявила желание служить в Красной Армии, и есть мнение, что это желание надо удовлетворить. Пусть служат. Из книг о другой истории товарищ Сталин знает, что финны были цепными псами немецких фашистов, охотящимися за партизанами; так надо сделать наоборот. Пусть финские отряды охотятся на немецких пособников, бандитов и террористов.
А вот немецкая группировка на крайнем севере – это отдельная история, почти не связанная с войной в Карелии и на Карельском перешейке. Снабжается (и снабжалась) она не через Хельсинки, а по морю, или через Швецию, по узкой и извилистой дороге в Лапландии. Перекрыть снабжение немецкой группировки по морю – это задача командующего Северным флотом товарища Головко, и для этого необходимо выделить все требуемое и даже больше. Морская блокада Петсамо-Киркинесского района не только парализует немецкую войсковую группировку, но и отрежет Германию от имеющихся там месторождений никелевой руды. Зато Шведскому королевству следует выдвинуть претензии насчет сухопутного транзита немецких военных грузов и войск, поставок в Германию железной руды и вооружения, а также атак шведскими военными кораблями советских подводных лодок. Пусть в Стокгольме почешут репу по поводу того, как проскочить между Сциллой и Харибдой. Если раньше Германия от них была близко, а Советский Союз далеко, то теперь две эти силы одинаково близко. Пусть шведы подумают над своим поведением, потому что к моменту, когда у Советского Союза дойдут до них руки, думать над ультиматумом будет уже поздно.
На остальных участках фронта поражение и капитуляция Финляндии почти ничего не меняет, за исключением того, что высвободившиеся войска теперь могут появиться в других местах – например, под Пярну, где было бы неплохо до наступления весеннего тепла ликвидировать остатки окруженной восемнадцатой армии. Действовать следует опять так же, как это умеет Говоров – то есть медленно, не торопясь, продвигаться при поддержке крупнокалиберной артиллерии, платя за километры отвоеванной земли не человеческими жизнями, а количеством выпущенных снарядов. К весне этот нарыв должен быть ликвидирован, а войска перенацелены на другие участки фронта, где им тоже найдется работа. Где на фронте появятся финские егерские батальоны, пока не ясно. Быть может, имеет смысл сделать их для начала штрафными, с целью искупления службы этих людей белофинскому государству, а уж потом присваивать им статус егерских или каких-то еще? Подобный опыт уже есть, и над этим вопросом надо подумать.
В плане международной обстановки вокруг СССР тоже все нормально. К Советскому Правительству ищут подходы сразу обе стороны конфликта на Тихом океане. И если американский вице-президент Уоллес прилетел на советском самолете вполне официально (как-никак второе лицо государства, важнее только сам Рузвельт), то японские посланцы под видом «деловых людей» идут окольными тропами японских партизан, именуемых ниндзя. Причина такой скромности в том, что они пока представляют не законное японское правительство, а лишь главнокомандующего японским Объединенным флотом адмирала Ямамото. И если посланцы Ямамото пока не говорят, чего хочет их господин, а занимаются кропотливым налаживанием взаимоотношений в стиле «мира и добрососедства», то вице-президент Уоллес хочет рекомендательного письма к властям Российской Федерации, чтобы те помогли ему найти компромат на круги американской элиты, являющиеся противниками рузвельтовского Нового Курса. И японская тайная дипломатия – хорошее дело, и американский интерес к компромату на своих политиканов тоже весьма своевременен.
Мистера Уоллеса лучше всего будет свести с товарищем Ивановым. Враги Рузвельта в Америке – это и наши враги, так что стоит попросить потомков дать ему все, что им удастся раздобыть. Большой гласный судебный процесс в Америке против банкиров и конгрессменов (вроде дела Тухачевского в СССР) – это просто замечательно. С одной стороны, такой процесс усилит личную власть Рузвельта и увеличит вероятность сохранения его Нового Курса, с другой стороны, он, хочешь не хочешь, ослабит Соединенные Штаты – точно так же, как ежовщина ослабила СССР. Для того чтобы победить антирузвельтовскую часть элиты, ее придется вырубать под корень, и это притом, что сопротивляться эти люди будут отчаянно, используя всевозможные легальные и нелегальные методы.
Что касается японцев, то, хотя непосредственный военный союз СССР и Японской империи против США выглядит так же дико, как собака с головой осла, все равно необходимо выяснить, ради чего господин Ямамото тратит время и рискует своей репутацией ради установления прямого контакта с руководством СССР, на что он рассчитывает и какие ставит перед собой цели. А вот когда это будет ясно и прозвучат предложения с той стороны, тогда можно будет думать и давать ответ. А пока можно только наблюдать, как японский флот раз за разом одерживает победы над англичанами и американцами, сверяя действия противников с уже один раз писаной историей. И если в действиях японцев появятся отклонения (вроде того тройного удара по Перл-Харбору), то это значит, что скоро следует ждать откровений. Ведь не просто же так адмирал Ямамото затеял весь этот дипломатический зондаж, которого не было в прошлой истории.
Впрочем, это сейчас не главное. Главное – на советско-германском фронте, где наступивший сорок второй год должен стать годом Освобождения. Вопрос только в том, сумеет ли Красная Армия самостоятельно проводить стратегические наступательные операции или опять придется просить помощи у экспедиционного корпуса потомков. Этот вопрос важнее всех японских и американских интриг, ибо от него зависят сроки окончательного сокрушения германского фашизма и будущий статус СССР на мировой арене.

Российская Федерация,
Новосибирская область,
рабочий поселок Сузун.
2 сентября 2019 года